Зубы сами собой сжались.
Черт, сидеть тут жалким терпилой тоже нелепо. Пристроиться к плакучим ивам? Но так красиво танцевать не получится, только шутом себя выставишь.
— Алё, народ! — громко сказала Жюли, отодвинувшись от своего кавалера. — Чего-то мы рано перешли к балету. Тем более у нас на пять уток только три селезня, и один сачкует. Мишань, блесни талантом, запузырь что-нибудь прикольное.
— Слушаюсь, мэм!
Божок, у которого, оказывается, было и имя, изобразил ревностное старание: кинулся к стереосистеме, выключил музыку, потом столь же стремительно — к выключателю. В комнате стало светло.
— Будем играть в фанты. Название игры «Золушка». Хозяйка, понадобится мешок, большая коробка или корзина.
— Есть лубяной короб, мама в Суздале купила. Хочет на дачу отвезти. Сейчас принесу.
Настя отлучилась, вернулась со здоровенным плетеным кубом. Марк кинулся помочь, но Сова успел раньше. Взял, поставил на пол.
— Годится. Внимание! — Божок хлопнул в ладоши. — Снимайте один шуз. Кладите сюда. Потом я завязываю себе глаза, достаю первый попавшийся, вслепую. Чей туфля, тот и Золушка. Принцесса или принц бала. Имеет право потребовать от всех и каждого исполнение желания.
— Любого желания? — со смехом спросила Жюли. — Даже неприличного?
— Можно отказаться, но за это штраф. Выпить бокал вина — до дна.
Сова сказал:
— Я — за. Идея супер. Вечер перестает быть томным.
И первым сдернул с ноги остроносый ковбойский сапог желтой кожи, с металлической оковкой. Остальные последовали его примеру.
В корзину падали нарядные женские туфли — герлы по приходе, должно быть, переобули зимнее. Марк посмотрел на изящную Настину ножку в черном чулке и ощутил приступ паники. Он был в уродских советских ботинках. Даже у Божка — пускай не такие понтовые, как у Совы, но все-таки непозорные зимние сапоги. По-тихому сунуть ботинок в короб еще можно, но представилось, как Божок вытаскивает оттуда Маркову опорку, и все пялятся…
— Насть, можно тебя на минутку.
Обернулась.
— Ой, прости. Я не спросила. Как твоя мама?
Произнесла тихо, чтоб другие не услышали.
— Хреново. Я поеду. Ты извини, а? Прощаться с твоими гостями не буду, просто свалю по-тихому.
— Конечно. Я тебя провожу.
Вышла за ним в коридор, припадая с каблука на необутую ногу. Даже хромать у нее получалось грациозно.
— А что с ней? Что-нибудь серьезное?
Врать не хотелось, но куда денешься?
— Пока непонятно. Врачи разбираются. Волнуюсь, в общем.
Ах, как Настя на него смотрела! По глазам было видно, что она… настоящая. В смысле, по-настоящему хорошая.
Он заторопился уходить, потому что не было сил смотреть на нее и думать: никогда больше ее не увижу.
— Как я тебя понимаю. У меня дедушка сильно болен. В госпитале лежит. Я тоже ужасно за него волнуюсь. — Настя придержала рукав пальто — Марк никак не мог попасть рукой. — Навещаю его по субботам. Хотела расспросить тебя про Панкрата Рогачова. Думала, расскажу, дедушку это отвлечет… Ладно, в другой раз.
Другого раза не будет, подумал Марк. И вдруг выпалил — само выскочило:
— Слушай, а я тоже хотел тебя попросить. Мой отец — я с ним поговорил — про деда, оказывается, почти ничего не знает. А мне интересно. Можно я в госпиталь с тобой схожу? Порасспрашиваю. И потом папе расскажу.
— Конечно можно, — не просто согласилась, а обрадовалась Настя. — Нет, ты серьезно? Это далеко, на Шоссе Энтузиастов. Больница старых большевиков. На метро с пересадками, потом еще на автобусе. Так грустно потом одной возвращаться. Дедушка всё слабее и слабее. Как будто висит на нитке, и она вот-вот оборвется… Ты правда готов со мной поехать?
«С тобой — куда угодно», — чуть было не ответил он. Вместо этого просто кивнул.
— Спасибо. Ты ужасно… милый.
Обняла за шею. Коснулась губами щеки. Щека стала горячей. Застучал пульс — будто прямо в ушах.
Отодвинулась.
— Можно я буду звать тебя Мариком? «Маркс» как-то странно, ты не похож на Маркса. А «Марк» — официально.
— Тебе всё можно, — сказал он вслух.
И что-то в ее глазах мелькнуло. Вопросительное? Удивленное?
Откажется. Скажет: созвонимся, а потом под каким-нибудь предлогом откажется. Зачем я это ляпнул? Всё равно что признался в любви.
Но она после паузы сказала:
— Встретимся в двенадцать на Курской радиальной, в центре зала. В субботу. Хорошо?
— Договорились.
— Запиши мой телефон. Вдруг у тебя что-то изменится.
— У меня не изменится, — ответил он.