— Ты куда? — спросил Сова молча двинувшегося в темноту Серого. — А костер кто будет гасить? Спалим парк культуры и отдыха к ёшкиной маме.
— Пойду отолью, — буркнул тот не оглядываясь. — Нам же в Кунцево переть.
Понадобилось и Марку. Он направился к противоположному краю полянки — стоять, поливать рядом с неразговорчивым Азазелло как-то не улыбалось.
Навстречу, из-за ели, кто-то вышел, тяжело поскрипывая снегом. Сзади темнели еще фигуры.
— О, тут гуляют, — громко сказал человек надтреснутым голосом, шагнул вперед.
На плоском лице оживленно посверкивали быстрые глаза, в углу широкого губастого рта торчала потухшая папироса.
— Квасите, пацаны? Угостите, не жидитесь.
Двинулся к костру. За ним второй, третий, четвертый. А потом сразу еще четверо. У Марка под ложечкой сделалось холодно и скованно — не вздохнешь. Шпана! И, похоже, подмосковная: какие-то бушлаты, портки со здоровенными клешами, один в солдатской зимней куртке без погон. Тут по Казанской дороге Люберцы недалеко, самый бандитский пригород. Приезжают кодлами на электричке в Москву пошляться, задирают городских, бьют, бывает что и грабят.
Рожи у всех жуткие, в центре такие не встретишь. Страшнее всех — первый, с приклеенной ко рту папироской. В уродской плюшевой кепке, какой-то полусогнутый, будто горбатый. Натуральный урка.
Вся «команда» будто застыла. Баклажан потихоньку пятился, его сумка осталась на снегу. Фред часто моргал. Башка — он был туповат — хлопал глазами.
— Выпили уже всё, — сказал Сова, пнув ногой пустую бутылку. — Сорри.
— Чё? — быстро повернулся к нему плюшевый. — Как ты, баклан, меня назвал?
И оскалил кривые зубы, когда Сова отшатнулся.
— Шучу. — Выплюнул папиросу. — Дай покурить, будь земелей.
Поглядел на протянутую пачку «мальборо».
— Америка! Херасе. Я на пацанов возьму.
И выгреб все сигареты, горстью.
— Конечно. Курите, — пробормотал Сова. Он сейчас был не похож на ройялти. — Мы бы и водкой поделились, но кончилась.
— А это у вас чё? — Урка поглядел на сумку. — Ну-ка гляну.
Он подошел, наклонился.
Тут проснулся Башка.
— Алё! — заорал. — Не лапай, не твое!
Подскочил, схватил плюшевого за руку. Тот коротким ударом снизу вмазал Башке по носу, потом локтем другой руки сбоку, в ухо. Башка бухнулся прямо на сумку. Зазвенело.
— Спокуха! — проворно развернулся урка, дуя на кулак. — Ваш кореш сам полез, я его не трогал. За то, что он на меня попер, по хабарику с рыла.
Лёха сидел на земле, мотал головой, из носа текла кровь.
У Марка в висках стучало. Единственный раз в жизни он дрался в седьмом классе, с гадом Коршуном, и «дрался» — одно название. Получил под дых, согнулся от боли, и Коршун лупил его, беспомощного, по щекам, наотмашь. А все стояли и смотрели.
Хуже этого ничего быть не может — когда тебя бьют, и ты даже не сопротивляешься. Он тогда дал себе клятву, на всю жизнь, что такое никогда не повторится. И сейчас больше всего испугался, что эту клятву нарушит.
Поэтому, не давая себе закоченеть от ужаса — а тянуло — Марк не своим, истошным голосом крикнул:
— А ну отвали!
И по-дурацки — сам тут же понял — выставил вперед правый кулак. Будто это спортивное соревнование, и в руке рапира.
Жуткий тип с интересом уставился на Марка. Вперевалку, но проворно подкатился. Протянул удовлетворенно:
— База-аришь.
Вблизи от него пахло чем-то кислым, гнилым. Как от слесаря-водопроводчика, который недавно приходил чинить засор в уборной. Крепкая рука взяла Марка за пальто, пониже горла.
В ожидании удара он зажмурился.
— Этта чего тут у нас? — послышался удивленный голос.
От деревьев неторопливо шел Серый. Встал посередине. Поглядел на шпану, полукругом обступившую костер. Остановил взгляд на плюшевом.
— Эй, пузырь, а ну ко мне.
— Ты чё, борзой? — спросил урка, выпуская Марка.
— Ко мне, я сказал. — Серый говорил негромко. — А то я к тебе подойду. Сломаю обе руки и одну ногу. Чтоб тебе потом было, на чем до параши прыгать. А если сам подойдешь — только зубы выбью.
— Ты чё, — повторил урка. Он уже не казался Марку страшным. — Твои первые начали.
Самое поразительное, что остальные молчали, не встревали.
— Ладно, пацаны, без обид, — сказал плюшевый. — Расходимся.
Опасливо глядя на Серого, попятился, махнул своим рукой, и через несколько секунд вся кодла растворилась среди елей, будто ее и не было.
Серый склонился над Башкой, зачерпнул снега, залепил расквашенный нос.
— Держи, пока течь не перестанет.