Я сейчас внимательно читаю новости из Испании не только потому что надеюсь попасть в эту страну. Там происходит нечто очень интересное, накладывающееся на описываемую мной «революцию сверху» 1860-х годов, которая развернулась в значительной степени благодаря Е.П.
И вот о чем я думаю.
Я не верю в то, что свободу способно принести народное восстание. Во всяком случае не в стране, которая никогда ничего кроме тирании не знала. Будет кровь, будет хаос — и потом новая тирания.
Превратить замордованную, униженную страну в свободное общество без крови и хаоса — задача невозможно трудная, мало кому в истории удававшаяся. Выполнить ее способна разве что стремящаяся к благу, но при этом очень расчетливая и осторожная верховная власть. Может быть, молодой король Хуан Карлос — это испанская реинкарнация моей Е.П.? Вот кому никогда не изменяли такт, терпение и выдержка. Ах, если бы она была правящей императрицей, а не всего лишь великой княгиней! Вся история России, уверен, пошла бы иначе.
По мере того как роман движется к финалу, я всё чаще задумываюсь о дальнейшей его судьбе. Тут две проблемы. Первая — композиционная. Нужно придумать какое-то обрамление, какую-то оболочку, которая придаст архаичному, оторванному от современности повествованию актуальность, заставит читателя ощущать живую связь с героиней и описываемыми событиями, такими далекими. Нечто контрастное, дающее остро почувствовать хрупкость и незащищенность красоты, цивилизованности, всего разумного и доброго, но отнюдь, отнюдь не вечного.
Вторая проблема — практическая. Где эту со всех сторон странную книгу издавать? Наши издательства покрутят пальцем у виска. На кой, скажут, нужны советскому читателю княгини-герцогини? Но если и переправить рукопись за кордон, там тоже пожмут плечами. Им нужна злободневность, политическая острота, а тут что?
Завтра Тина гонит меня на какое-то сверхсовременное чудо-обследование, просвечивать легкие на единственном в СССР рентгеновском томографе, черт знает что это такое. Обещал — схожу. А потом съезжу к Гривасу. Надо, чтобы он, когда окажется в Америке, рассказал про роман в «Ардисе». Пусть они сами ко мне обратятся, тогда будет проще. А они обязательно обратятся. Напечатать у себя Марата Рогачова для них будет событием. Еще один совписовский мамонт «выбрал свободу». Тогда — семь бед один ответ — можно будет отдать им и роман про Сиднея Рейли.
Стоп. Перечеркнуть здесь всё? Обрушить на себя пращи и стрелы яростной судьбы? Ради того, чтоб выпустить книгу (хорошо — две книги), которые там мало кому нужны, а сюда никогда не дойдут? А что будет с Тиной? С Мариком?
Может быть, взять псевдоним? Но «Ардису» неинтересно публиковать не поймешь кого, им нужна сенсация. Да и читатели в погонах отдадут текст на литэкспертизу, они насобачились, и вычислят по стилю как миленького. Выйдет еще хуже.
Мать-перемать, почему, почему в жизни всё должно быть так муторно и сложно?
13 февраля
Прежняя жизнь кончилась. Это усвоить сразу — как новую реальность. Жизнь вообще кончилась. Диагноз «Множественные метастазы во всех долях обоих легких с выходом опухоли за пределы плевры» не оставляет никаких шансов. Мне повезло, что профессор Свиридов — врач суровой медицинской школы двадцатых, когда считалось, что больному нужно говорить всю правду. Про «повезло» в моем случае говорить, конечно, странно, и всё же — жить, цепляясь за надежду, которой на самом деле нет, было бы намного мучительней, чем готовиться к неизбежному.
Нет, я ошибаюсь. Жизнь еще не кончилась. Он сказал, что до «терминальной стадии» месяца два. Потом, когда начнутся сильные боли, понадобится госпитализация, потому что придется постоянно вводить и варьировать опиоиды. Сколько времени выдержит организм, будет зависеть от сердца. Может быть, недели две. Но это буду уже не я, мозг оцепенеет.
И опять мне повезло. Что я умру не в райбольнице, на паршивых советских препаратах, а в отдельной палате Литфондовской клиники, постепенно уплывая из яви в сон.
Интересно, что ум всё пытается найти какую-то ложку меда в этой бочке дегтя. Ладно, это фантомные судороги, неважно. Важно уяснить вот что: кончилась лишь прежняя жизнь, но мне предстоит пройти еще одну — те самые два месяца, и это совсем немало. Я сейчас понял главное. От меня и только от меня одного зависит, будет ли это самым худшим или самым лучшим, самым значительным этапом моего существования.