Я человек головной. Мне нужно всё рационализировать, всё себе правильно объяснить. Тогда я управляю реальностью, а не она мною.
На что-то это похоже. Такое же или подобное чувство я когда-то уже испытывал.
Вспомнил. 22 июня. Услышал речь Молотова, и что-то внутри щелкнуло. Это было осознание, что всё предыдущее — какие-то уже не помню какие детдомовские конфликты, надежды, планы — обесценилось и растаяло. Что как прежде уже никогда не будет. Но тогда было ощущение общей беды, а сейчас — индивидуальной. Это сильно хуже. Как если бы мир вдруг стремительно сжался до размеров твоего «я».
Что ж, в этих размерах и буду обустраиваться.
Как описать мое состояние? (Писателю ведь всё нужно описать, иначе оно вроде и не настоящее).
Первое. Онемение. Но никаких хрестоматийных стадий «отрицание-гнев-торг-депрессия-принятие». Сразу принятие. Почему-то мне не страшно. Поправлюсь: за себя не страшно. А о том, что вызывает у меня тоску и ужас, к этому я пока подступиться не готов. Сначала пусть разум выстроит прочный фундамент, создаст точку опоры.
Второе. Внутренняя неколебимая убежденность, что всё логично. Что именно так и никак иначе со мной произойти не могло. Я не запланирован для долгой жизни. Никогда не мог представить себя стариком. Много раз пытался, когда это требовалось для описания персонажей, и не получалось. Теперь понятно почему.
Я не доживу до 1 июля, когда мне исполнится 49. Не исполнится. До старости еще далеко. Я чувствую себя молодым.
У Трифонова есть повесть «Предварительные итоги», неплохая. Сочиню-ка я повесть «Окончательные итоги».
И начну с плохого.
Я не написал и теперь уже не напишу мою Главную Книгу, для которой, как надеялся, я когда-нибудь дозрею. Не дозрею.
Эмоциональный урод, неуклюжий интроверт, я не сумел установить близких отношений с собственными детьми. Я ничего им не передал, и ничего от меня в них не останется.
Но это всё. Только два пункта. И виноват я лишь во втором. Причем — нет худа без добра — теперь получается, что это и к лучшему. Маша меня совсем не знает, за нее можно не беспокоиться. Моя смерть для нее особенным событием не станет. Марик — иное дело. Пускай он не считает меня отцом, но я ему и не чужой. Он привык ко мне. При всей юношеской колючести Марик очень раним, и вся чертова драма будет происходить у него на глазах. Откладываю эту проблему. Она требует решения. Потом. Не сейчас.
Перехожу от минусов к плюсам. Их много.
Всё детство, всю молодость, до сорока лет, я существовал во внутреннем убеждении, что мне уготована несчастливая или во всяком случае тяжелая, как говорится «непростая» жизнь, я был тяжелокровен и угрюм, но судьба улыбнулась мне, назначила меня победителем лотереи. Даже двух лотерей. Я думаю, на свете мало людей, которые могут под конец сказать такое про свою жизнь.
Да, я не напишу Главную Книгу, но у меня не так мало книг, за которые мне не стыдно, а две так совсем хорошие — слишком хорошие, чтобы быть напечатанными. Мне невероятно, просто несказанно повезло с профессией. Именно повезло: ранние обстоятельства моей жизни должны были бы вывести меня на какую-то иную дорогу, тусклую и дрянную. Но я стал писателем, и для такого, как я, — это самое лучшее занятие на свете.
Второе чудо еще поразительней. Уже свыкнувшись с мыслью о вечном одиночестве, готовый идти на паллиативы, я вдруг встретил Тину, и мы полюбили друг друга. Восемь лет, целых восемь лет я провел в ослепительном, каждодневном счастье. Как можно не быть благодарным за такое? (Стоп. Дальше сейчас про это не думать).
Про короткую жизнь тоже неправда. Сравнительно с кем короткую? С 44-летним Чеховым? С 37-летним Пушкиным? С 40-летним Блоком? Продолжительность жизни определяется не количеством прожитых дней, а интенсивностью интеллектуальных событий. И тем, что ты успел сделать.
А то, что я не доживу до пятидесяти, имеет свой плюс. Не придется устраивать юбилейный банкет, от одной мысли о котором у меня весь минувший год портилось настроение. И еще один приятный подарок: мука с зубным протезированием тоже отменяется.
Я в состоянии шутить. Это отлично. Но вот серьезное, только что пришло в голову.
Умереть от болезни намного милосердней, чем скоропостижно. Милосердней для окружающих, и для тебя самого. Они успевают сжиться с утратой, а ты — подготовиться. Смерть не застигает тебя врасплох, не то что при инфаркте или при каком-нибудь несчастном случае, когда в последнюю минуту, а то и секунду, должно быть, испытываешь ужас, потрясение, недоумение. Когда смерть режет по живому. Если по полумертвому, на три четверти мертвому, на девять десятых мертвому — это совсем другое. Жизнь уходит постепенно, как музыканты, исполняющие «Прощальную симфонию» Гайдна.