— Вы носите на руке целое состояние, meine Mädchen, — поцокала языком Софья Петровна лишь только они остались наедине в собственных покоях. — Сибирский алмаз[196]! Говорят, они столь редки, а их цена непомерно высока… А ведь есть еще и la parure[197] с тем же камнем! И все это будет вашим! Вашим!
Но Лизу вовсе не волновала стоимость перстня или других драгоценностей, что перейдут ей после свадьбы. Она до сих пор ощущала тепло губ Александра на своих пальцах, которые он еще долго целовал, надев на один из них кольцо с топазом. И словно наяву она видела его взгляд, когда он взглянул после в ее глаза. Только это и волновало Лизу с недавних пор. А еще один-единственный вопрос, на который она не знала ответа.
Всякий раз, когда Лиза оставалась наедине со своими мыслями, разум убеждал ее разорвать пелену безумия этой fiançailles[198]. Но стоило ей оказаться подле Александра, увидеть его взгляд, почувствовать его нежность, жар его поцелуев…
Лиза не сдержала счастливой улыбки, вспоминая эти горячие и настойчивые касания губ и языка, от которых она совершенно теряла волю. Разумеется, следуя строгим правилам, жениха и невесту не оставляли наедине. Мадам Вдовина согласилась, что Александру и Лизе позволительно видеться чаще обычного при условии, что Пульхерия Александровна не спустит с них глаз. Но dame patronesse нерадиво блюла нравственность этих свиданий, неизменно засыпая после рюмки-другой вишневой настойки, о которой не забывал распорядиться заботливый племянник. И тогда Лиза поддавалась безумию, которое снова и снова влекло ее в объятия Дмитриевского, пробуждая в ней неутолимую жажду прикосновений его рук и губ. И пусть они были мимолетны, но их глубина и страсть так горячили кровь. Хотелось раствориться в них полностью… хотелось забыться и забыть.
И Лиза действительно забывала обо всем, когда Александр страстно целовал ее, прижимая к себе. И о лакеях, что могут невольно увидеть их в полуоткрытые двери, и о мирно дремлющей неподалеку Пульхерии Александровне. Она буквально задыхалась от переполнявших ее чувств, когда могла так смело проводить пальцем по скуле и далее вниз по щеке к высокому вороту рубашки, подвязанному шелковым галстуком. Или когда ласкала мягкие волосы, наслаждаясь теми ощущениями, что возникали при этом в кончиках пальцев и где-то внутри ее тела.
В эти моменты реальность отступала прочь, оставляя Лизу в чудесном мороке. И ей казалось, что счастье, от которого так сладко кружилась голова, будет вечным. Как и эта нежность в темных глазах мужчины. И огонь, в котором она, не обжигаясь, горела однажды ночью.
О, этот огонь! Это неукротимое по силе желание, которое Лиза читала в глазах Александра, когда их поцелуи становились все глубже, а объятия все крепче. Сознание собственной власти над ним в эти минуты действовало на Лизу крепче любого хмеля. И тогда она уже сама теснее прижималась к нему, удивляясь тому, что его напор и сила его рук больше ее не пугают. Любовь, проснувшаяся в сердце, совсем заполонила ее, заставила позабыть обо всем и вновь слепо довериться мужчине. И видит бог, в этот раз ей отчего-то не было страшно. И не было ни малейшей толики сомнений, когда она уступала воле Дмитриевского, когда подарила ему собственное сердце. И уже не было страха, когда шептала ему в ухо, едва касаясь того губами:
— Я люблю тебя… я безумно тебя люблю… ты стал всем светом для меня… целым светом…
И Александр, глядя в ее сияющие глаза, обнимал ее тогда еще крепче и целовал, не давая ей больше произнести ни слова. Губы от тех страстных поцелуев предательски распухали, выдавая позднее мадам их очередное своеволие и нарушение приличий.
Пытаясь хотя бы на мгновение забыть об Александре, Лиза распахнула книгу, которую, задумавшись, уже долгое время бесцельно держала в руках. В тишине библиотеки солнце ласково грело кожу ее лица через оконное стекло, играя бликами на камне обручального кольца и отражаясь в каплях, падавших с крыши. Голубое небо под стать топазу было удивительно чистым и светлым. Даже через стекло Лиза различала тонкие трели первых птиц, которые приветствовали весну, смело ступившую в Заозерное. Снег медленно таял, убегал с полей под темноту лесных деревьев и превращался в грязно-коричневую жижу на дорогах. А потому имение нынче было словно отрезано от всего мира, сохраняя мир и покой, воцарившиеся в нем. Весна, приведя с собой распутицу, будто благоволила к Лизе, позволяя ей дольше притворяться даже наедине с собой, и не думать о том, что принесет будущее, когда на Красную горку она выйдет из церкви Заозерного супругой графа Дмитриевского.