— Очень на это надеюсь, — а потом улыбка слетела с его губ. — Ты вся дрожишь! Сущим сумасбродством было ехать в церковь, а после еще и устраивать прогулки пешком. Весенняя пора коварна — кажется, по-летнему пригревает, а ветер проникает до самого нутра. Надобно было оставить тебя в доме!
— Вы забываете, что я предприняла эту прогулку отнюдь не с праздной целью, — напомнила ему Лиза.
— А вы забываете, что я безбожник. Для меня забота о здравии телесном важнее, чем о вечном покое.
Одно дело слышать эти слова от других, и совсем иное — от него самого. Так открыто и честно. От греховности сказанного Лизе действительно стало зябко, несмотря на солнце, заботливо пригревающее через сплетения голых ветвей парковых деревьев.
— Разве в вас совсем нет веры в Бога? Не могу поверить… Как же жить без веры?
— Вера… Каждому человеку нужно во что-то верить, тут я соглашусь с вами. И я прежде верил. Верил в силу молитвы, верил, что кто-то свыше вершит наши судьбы и может переменить в любую минуту то, что суждено. Что он милостив. А потом, после долгий раздумий и проклятий, посылаемых в никуда, я понял, что все в моей жизни творится исключительно моими собственными порывами и желаниями. Если бы не моя безудержная страсть, моя покойная супруга не сошла бы в могилу, давая жизнь нашему сыну. Если бы я мог вовремя отступить, следуя наставлениям и просьбам, Нинель счастливо доживала бы свой век в покое. Если бы не мое стремление настоять на своем, что-то доказать наперекор здравому смыслу и долгу чести, мой брат был бы жив, а не принял бы пулю, которую прочили мне. И если бы я не посетил того офицерского кружка, имя Дмитриевских не было бы запятнано заговорщиком против царской фамилии. И сердце моего отца билось бы и ныне. А я не был бы заперт в этих землях и в этих стенах, ежемесячно подвергаясь унизительной для меня процедуре отчетности за свои деяния и мысли. Чья вина во всем происшедшем? Винить ли мне кого за эти поступки и неверно принятые решения, потянувшие за собой череду горестей?
— Все в длани Божьей… на то воля Его, — попыталась несмело возразить Лиза, понимая, что едва ли ее богословских познаний хватит для того, чтобы переубедить Александра. Если даже отцу Феодору этого не удалось… А еще она испугалась горячности, с которой говорил граф. Будто огонь полыхал в нем, пожирая его изнутри, и отголоски этого огня прорывались в гневливых нотках голоса и резких движениях.
— Воля Его? — Дмитриевский усмехнулся. — Как удобно для всех. Придумали, чем прикрыть собственные проступки. Его воля! Вот и все. Творю добро — Его воля на то. Творю зло — тоже Его воля! Люди просто прикрывают словами собственные деяния. Как прикрывают словом «любовь» низменное чувство похоти, дабы придать совсем иное значение тому, что движет ими.
Лиза замерла, потрясенная этими откровениями. Взглянула так растерянно, что он тут же опомнился и, обхватив рукой ленты ее шляпки, притянул ее лицо ближе к себе.
— Я имел в виду, что людям свойственно так поступать, во множестве своем. Но есть те, у кого все иначе … Я вас шокировал? Таков уж я… Простите мне мою откровенность, ma Elise, простите. Я совсем позабыл, что говорю с чистотой юности… со светлой душой.
Александр стал целовать лицо Лизы, не давая ей отвернуться, ведь ленты капора были туго намотаны на его ладонь. Будто хотел стереть из ее памяти все неприятные чувства, что могли вызвать его слова. И Лиза, как это бывало прежде, забыла. Особенно, когда его губы, наконец, нашли ее рот, когда поцелуи стали жарче, заставляя ее вцепиться в его сильные плечи. Бигоша громко залаял и стал прыгать на Лизу, пачкая грязными лапами подол ее платья. Только тогда они, тяжело дыша, отступили друг от друга.
— Я не верю в Бога, — тихо сказал Александр, ласково гладя ладонью ее лицо. — Но я верю в то, что мы сами творим свою судьбу. Я верю в это небо над нашими головами, в солнце. Верю, что весну сменит лето. И я верю в тебя, в твои губы и руки. В твою нежность и твой свет, которым ты наполняешь меня. Софья Петровна права — я Аид, истинное его воплощение.
При последних словах Лиза удивленно ахнула, и он криво улыбнулся уголком рта.
— Удивлена? В этом доме нет ничего, что укрылось бы от меня. Я гляжу на тебя и понимаю истину этого прозвища. Ты — моя Персефона. Ты — моя весна посреди холода и мрака, окружавших меня прежде.
Лизу вдруг забила нервная дрожь. Если бы она могла, то упала бы на колени перед ним и зарыдала, выплескивая всю свою боль и раскаяние.
— Ты дрожишь, — Александр обеспокоенно провел ладонями по ее рукам от плеч до ладоней. — Ты совсем озябла. Я не должен был задерживать тебя своими откровениями. Скорее в дом. К растопленному камину. Я прикажу подать чаю, укутаю твои ноги пледом, и будем сидеть вместе, как старички, у огня…