Но Лиза опоздала. Когда она, добежав до библиотеки, застыла в нескольких шагах от дверей, внутри уже вовсю бушевала буря. Лакеев поблизости не было. Верно, предусмотрительный дворецкий отослал всех прочь, чтобы не слышали барской ссоры. Да, и Лизе не следовало стоять и вслушиваться в глухие крики за дверью, не пристало то благородной девице. Но тут она услышала собственное имя и сделала знак сопровождавшей ее Машке отойти подальше, к дверям анфилады.
— …кто она для тебя? Кого ты видишь в Lisette?
— Я повторяю тебе который раз — не смей называть ее по имени! Я запрещаю тебе!
— Вот! Вот оно! Ты снова делаешь это! Как и тогда — с Нинель… как с mademoiselle Зубовой! Я видел, как ты смотрел на нашу гостью еще тогда, на новогоднем бале у предводителя. И не говори, что я не прав. Сперва она не привлекла твоего внимания. Ты сам говорил об этом, сидя здесь, на этом вот самом месте. И вдруг такой интерес! Это я своим расположением невольно вызвал его… Я сам! О господи! Сам!..
— Полно, mon cher, не ищи того, чего нет. И не перекладывай с дурной головы на здоровую… Быть может, ты и не отболел чувством, что кружило тебе голову в те годы. Меня же уволь! И повторяю — я решительно запрещаю тебе говорить о ней. Запрещаю!
— И как ты заставишь меня, mon cher cousin? Выгонишь за порог? Нет, не выгонишь, потому что tantine никогда не позволит того. Лишишь содержания? Так tantine и тут мне в помощь! Вычеркнешь из духовной[228]? Так моего имени там нет, мне ли не знать? И не смотри на господина Головнина. Не он мне сведения о том дал… О, я даже вообразить не могу, как он, должно быть, радовался, когда составлялась духовная! Так что я волен говорить то, что мне угодно! Бедная несчастная девочка! Знает ли она, кому вручает свое сердце? Да, я зол! Ты прав, я зол до исступленья, до безумия! Она же влюблена в тебя отчаянно, до дрожи… Невинная чистая душа, к несчастью ее, наделенная сходством с Нинель. Ты погубишь ее, как погубил Нинель! И меня пугает то, что я вижу… Угодно ли тебе вообще венчаться, или это очередная твоя забава? Как та, что привела девицу Парамонову к краху всей ее жизни, и стоила жизни Павлу и несчастному брату Парамоновой. Ты заскучал, mon cher? Тебе захотелось любви этого наивного существа? Или просто тепла в спальне? Так ступал бы в maison verte и предавался бы там плотским и иным радостям жизни!
В ответ на эту бурную речь за дверью послышался голос Александра, но столь тихий, что Лиза не смогла разобрать ни слова. И в ту же минуту раздался возмущенный возглас Бориса: «Господа! Александр, опомнись! А вы, Василь, имейте благоразумие и замолчите, наконец!»
— Отчего никто в округе не ведает о венчании? Отчего нет никаких приготовлений? — наседал Василь и умолкал только, когда ему отвечал Александр, также тихо и размеренно. — Сомневаюсь ли? В твоем благородстве?
Тут в библиотеке раздался шум, будто кто-то резко сдвинул мебель, и отчаянный крик Бориса: «Господа! Господа!» А потом его же резкое и злое:
— Василь, вы, право, безумец! Чего вы добиваетесь? Вызова?
— Зачем? Ответь мне! Скажи мне — зачем?! — не слушая Бориса, требовал Василь. А потом крикнул с горечью, от которой у Лизы сжалось сердце: — Для кого-нибудь она бы стала целым миром, а будет для тебя лишь ожившим списком с портрета! Несчастная глупышка!
А затем снова раздался шум сдвигаемой с места мебели и крики Бориса, призывающего Александра образумиться. И странный звук, который Лиза, как ни напрягала слух, так и не сумела распознать. Что это был звук ударов, она поняла только после, когда распахнулась дверь, и из комнаты с безумным взором буквально вывалился Василь. Волосы его были растрепаны, одежда — в беспорядке. И что самое ужасное — лицо его заливала кровь.
Он уже пробежал несколько шагов от библиотеки, когда заметил Лизу, стоявшую у него на пути. На короткое мгновение он замер, а потом в два шага подошел к ней и, пользуясь растерянностью девушки, схватил ее за руку.
— Будьте… будьте… — поспешно начал он, но так и не сумел договорить, и только страстно прижал ее ладонь к своим губам.
— Будет вам, Василий Андреевич, не надобно! — Лиза испуганно и смущенно выпростала руку из его цепких пальцев. Потом суетливым движением достала из узкого рукава платья шелковый платок и протянула ему. — У вас кровь на лице. Возьмите.
— Ах, оставьте меня! — в голосе Василя вдруг послышались странные нотки, и она поняла, что у него совсем сдали нервы. Да и можно ли было винить его в том? Ее саму сотрясала нервная дрожь такой силы, что платок в руке так и трепетал.
Позади раздался испуганный вскрик Машки, и только тогда Лиза перевела взгляд от Василя, все еще склоненного над ее рукой, в сторону библиотеки. Там, облокотившись о дверной косяк, стоял Александр и с мрачной улыбкой взирал на развернувшуюся перед ним картину. Это был тот самый человек, что вызывал в ней ранее безумный страх. И снова от трепета, в который ввергал ее один лишь взгляд этого мужчины, задрожали колени и закружилась голова.