Именно поэтому Лиза обрадовалась, когда по крыше кареты забарабанили тяжелые капли дождя, и Пульхерия Александровна наконец проснулась. Обеспокоенная непогодой, старушка тут же настояла, чтобы Борис пересел к ним, несмотря на все его возражения и напоминания о приличиях.
— У вас давеча грудная случилась, мой мальчик, потому даже слышать не желаю возражений.
Когда Пульхерия Александровна так уморительно поджимала губы, отказать ей было решительно невозможно. Вот и Борис не стал долго спорить и занял место напротив дам, внеся в карету запах влаги от его промокшего сюртука.
— Вы были больны? — переспросила Лиза, и Борис медленно, словно нехотя, перевел взгляд с Пульхерии Александровны на нее.
— При частых разъездах немудрено, — всем своим видом он выражал нежелание разговаривать с девушкой, но Лизу это отчего-то только раззадорило.
— Я знаю, что у вас есть несколько имений. К чему вам тогда эти разъезды по делам его сиятельства? Вы могли бы жить собственными делами.
— Наверное, оттого, что я привык быть при нем. А еще оттого, что Александр Николаевич не волен сейчас покидать границ имения, а значит, не может сам вести свои дела. На его благо, на поездки в пределах губернии местная полиция закрывает глаза, но вот далее… А доверить дела стороннему человеку — так не всякому вера есть.
— Именно, мой мальчик! Именно! — Пульхерия Александровна растроганно протянула Борису руку, и он почтительно коснулся ее губами. — Ты — сущий дар небес для нас… в особенности в те дни.
— Не будем о том, иначе вы снова станете плакать, — нежно пожал ее руку Борис.
После они некоторое время ехали в полном молчании, слушая монотонный стук дождя по крыше экипажа. Убаюканная этим звуком и мерным покачиванием кареты на размытой дороге, Пульхерия Александровна вновь задремала, а Головнин и Лиза наблюдали за дождем, уставившись каждый в свое оконце.
— Alexandre говорил мне, что всем нам были даны прозвища, — вдруг произнес Борис, не отрывая взгляда от забрызганного каплями стекла. — Он сам стал Аидом или Гадесом, хранителем мрачного подземного мира. Василь — Дионис, вечный юноша, бог, соблазняющий девиц оставить прялки и бежать из дома предаваться удовольствиям. А я Кербер…
— С недавних пор у вас иное прозвище, — спокойно возразила Лиза. И поймав его вопросительный взгляд, продолжила: — Гермес…
— Вестник богов и проводник душ в подземное царство Аида. Что ж, по крайней мере, отныне я не собака, а бог, — усмехнулся Борис, и эта усмешка вдруг напомнила Лизе Александра. — А вы знаете легенду о Дионисе и Ариадне? Вспомнилось что-то… Дионис встретил Ариадну во время своего путешествия, когда проезжал через остров Наксос. Ее бросил спящей на этом острове Тесей, которому Ариадна помогла убить Минотавра и сбежать с Крита. Вы, верно, слышали эту историю с клубком? Дионис полюбил девушку и проникся уважением к ней. Ради него Зевс даровал Ариадне бессмертие — вечную жизнь и вечную молодость. Дионис помог ей восстать из пепла предательства и лжи, причиной чему послужила ее слепая любовь.
— К чему вы говорите это? — срывающимся голосом спросила Лиза, внезапно почувствовав, что недаром Борис рассказал ей эту легенду. Девушка вдруг вспомнила намеки Василя и открытые обвинения, брошенные в пылу скандала между кузенами. И даже холодок пробежал по спине, когда заглянула в глубину серых глаз своего собеседника и уловила в них тень жалости.
— Просто вспомнилось, — ответил Борис с улыбкой. Но глаза при этом остались серьезными, снова ввергая Лизу в водоворот тревожных мыслей.
— Василий Андреевич тогда сказал… сказал…
— Тот, кто подслушивает, никогда не услышит доброго слова, — напомнил Головнин, чуть прикрыв глаза, словно пряча за веками отражение своих истинных мыслей. — Вы отказываете Alexandre в благородстве?
— Но ведь та история… с девицей Парамоновой…
— Лизавета Петровна, я не люблю говорить о вещах, коих не был свидетелем, — отрезал Борис. — Я искренне верю, что подозрения Василя беспочвенны, даже несмотря на прошлое и настоящее Alexandre.
Настоящее? И снова тот самый холодок по спине. Борис некоторое время с участием смотрел на нее, а после уткнулся в книгу, что лежала у него на коленях. Лизе бы расспросить его, но она боялась услышать даже мимолетный намек на что-то, что может пошатнуть ее чувства к Александру. Ведь единственное, что ныне удерживало ее от пучины отчаяния, — надежда на то, что после венчания он примет ее раскаяние и простит.