Прежде Лиза тут же открыла бы ему все, что знала. Но теперь она отчетливо видела, что, несмотря на ласку, темные глаза Александра были холодны, как лед. А в их глубине читался приговор тому, о ком он так настойчиво выпытывал. «…Он не отпустит тебя так просто. И мне не спустит… Жить не даст. Вызовет — и как всех остальных…» — отчего-то всплыл в голове голос другого мужчины. И его грустные глаза, какими он смотрел на нее в парке у грота Аполлона.
— И что будет далее? Ты вызовешь его? — прямо спросила Лиза, по-прежнему отказываясь верить словам своего кукловода. Равно как и тогда, когда все еще слепо верила в то, что никто не знает истинного Александра. «Как же глупо! — при воспоминании об этом кольнуло сердце. — Боже, как глупа и наивна я была тогда!»
— M'a étonné[243], — Александр действительно выглядел слегка удивленным ее вопросом. — Неужто ты так отменно узнала меня? Или он сам заранее предугадывал свой конец? Что ж! Кто бы то ни был, он прав. Я желаю его смерти, — и Лиза вздрогнула от тона, каким Александр произнес эти слова. — Отныне на этом свете нет места нам двоим. Или он, или я — пусть судьба решает.
— О Господи! Ведь это сущее безумие! — от волнения Лиза даже начала задыхаться. — Ведь ничего же не случилось! К чему все это? Остановись!
Она вдруг вспомнила ярко-красные струйки, стекающие по его лицу, вспомнила, как восприняла этот знак. Ведь она как никто знала, насколько горячо желание кукловода увидеть Александра мертвым. Знала, что несколько лет назад тот даже задумывал убить его, вызвав на дуэль. Специально брал уроки фехтования на саблях и выучился стрелять. На весах судьбы их шансы будут равны. И это означало… Смерть! Страх сковал ее движения и речь, затруднил дыхание и отразился в широко распахнутых глазах. Александр не смог долго смотреть в ее лицо, объятое ужасом, а потому опустил руки и отступил к окну, хмуро уставившись через стекло в темноту весеннего вечера.
— Заклинаю тебя! — в отчаянии взмолилась Лиза, и этот ее полустон-полуплач заставил его вздрогнуть, словно от боли.
— Увы, не я начал эту забавную игру! — не оборачиваясь, холодно обронил он. — Зато мне ее вести до конца. Теперь мы все в игре, моя милая. Сбрасываем ставки…
— Игра? — переспросила Лиза, по-прежнему не веря своим ушам. Перед ней был тот самый человек, о котором она знала с чужих слов. Играющий чужими судьбами, как в прежние годы в столице. От скуки, ради забавы выходящий к барьеру. Ломающий жизни. Нет, это не может быть правдой! Ведь он иной… иной! Сердце все никак не могло смириться с тем, что уже принял разум.
— Почему? — прошептала Лиза. — Почему ты не остановил все с самого начала? Зачем позволил всему зайти так далеко? Неужто ради забавы? Возможно ли? Я ведь начала верить, что ты иной…
— Что ж, — Александр равнодушно пожал плечами. — Не ты первая, кто ошибается на мой счет.
Лиза удивилась пустоте его глаз, когда он, наконец, повернулся к ней от темноты окна. Сердце тут же умолкло в груди, уступая доводам разума.
— Тебе было интересно вести эту игру? Разве ты не понимал, что разрушаешь мою жизнь, поддаваясь этому интересу? — Лиза не обвиняла его. Просто пыталась понять, как могла так ошибиться. Ведь знала же, как черна его душа. Знала, но упорно не желала верить.
— Ты меня обвиняешь в том, что сотворила сама, милая, — мягко возразил Александр. — Не я рискнул всем ради химеры, которая зовется любовью. Не я отбросил без сожаления прошлую жизнь. И не я приехал сюда, держа в уме смертоубийство…
— Ты думаешь, все это оправдывает то, что ты намереваешься делать сейчас? Правосудие должен вершить суд, да еще Господь, но не ты.
— Правосудие? Ты желаешь суда? — он насмешливо прищурил глаза. — Petite sotte[244]. Ведь перед судом при любом раскладе предстанете только вы — ты да Софья Петровна твоя. За подделку государственных бумаг, за мошенничество. Ты ведаешь, что за содеянное каторга полагается? Что станется с твоей женской прелестью, когда еще до суда в камере уездной тюрьмы ты пройдешь через руки надзирателей? Не смотри на меня так возмущенно! Оставь свою девичью скромность и послушай! И каждое слово запомни! Ведь тюремщики будут лишь малой частью того, что придется вытерпеть по этапу. Эти тонкие запястья натрут до крови кандалы. Кожа загрубеет, нагноятся раны. Кровососы будут пить твою кровь каждый Божий день, а грязь въестся в каждую частичку твоего тела. Хотя, быть может, то и к лучшему — грязная и смердящая женщина мало привлекательна для похоти. Грязь, верно, благом для тебя будет. Пока какая-нибудь зараза или хворь не подкосит. Но к тому моменту, уверен, ты уже будешь молить о смерти. Быть может, ты думаешь, что твой возлюбленный сумеет спасти тебя от неминуемой расплаты? Сомневаюсь… Donc? Ты по-прежнему желаешь светского правосудия? Или все-таки предпочтительнее иная судьба?