Журовский уже направлялся к дверям, приняв из рук ключницы саквояж и плащ, когда Лиза вдруг удержала его за рукав.
— Господин Журовский, скажите мне… скажите, прошу вас, все обойдется без последствий для его здравия?
— Это отрава, mademoiselle, — честно ответил доктор, решивший не увиливать и не смягчать свой ответ. — Яд, как и многие нынешние лекарства. Все зависит от дозировки. Hyoscýamus может привести к полному параличу и остановке дыхания, и тогда даже самый искусный медик не в состоянии будет помочь графу. Я верю вам, когда вы говорите, что доза была ничтожной. Верю, потому что сам хочу в это верить. Скажите мне, у его сиятельства были судороги перед погружением в сон?
И получив отрицательный ответ, он с явным облегчением вздохнул — впервые с тех пор как распознал настойку белены во флаконе из зеленого стекла.
— Но даже при благополучном исходе, mademoiselle, я не уверен, что его сиятельство будет поминать вас добрым словом, когда отойдет от дурмана, — не мог не заметить Журовский, по-прежнему шокированный тем, что узнал. Всего на несколько капель больше, и в Заозерном свершилось бы смертоубийство. И что самое страшное — при его, Журовского, пособничестве! Осознание этого потрясло доктора до глубины души, ведь прежде он даже мысли не допускал о вероятности подобного исхода всей авантюры.
— Прошу еще раз простить меня, mesdames, мне надобно спешить. Действие Hyoscýamus обманчиво, и течение сна в любую минуту может перемениться, — Журовский хотел было откланяться, но вид бледного потрясенного лица барышни тронул его. Он вспомнил свои визиты в Заозерное, вспомнил, как эта девушка всегда смотрела на графа. И воспоминание о том, как светились при этом ее глаза, все же заставило доктора спросить напоследок:
— Быть может, mademoiselle желает передать что-нибудь его сиятельству, когда он будет в трезвом уме и памяти? Хотя бы на словах?
В ответ на его предложение Лиза лишь устало покачала головой. Ей нечего было передавать Александру. Все раскрылось, а об ином вспоминать не хотелось.
И снова неприятная тряска в телеге по разбитой дороге, от которой возникало неприятное чувство в желудке и кружилась голова. Теперь в душе у Лизы уже не было тягостного ощущения непоправимого, что не оставляло ее с того самого мига, как Александр закрыл глаза. Отступил страх, что она могла невольно убить его. Присутствие доктора возле постели одурманенного Дмитриевского привносило тонкий лучик света в тот мрак, что окружал ее сейчас плотной стеной.
Лизе казалось, что дорога до станции тянулась целую вечность. Наконец телега въехала на станционный двор. Лысоватый смотритель вышел взглянуть, кто же пожаловал к нему в таком странном экипаже, и тут же смекнул, что прибывшие дамочки остро нуждаются в лошадях. Цена, которую он заломил за коляску до Твери, заставила Софью Петровну побелеть от злости. Она до хрипоты спорила со смотрителем, благо на станции, кроме них и его семейства, никого в тот час не было. Лиза же безучастно сидела на продавленном диване в общей комнате. Она пребывала словно в полусне и никак не могла осознать, что все, что с ней происходит, правда. И этот жадный до денег смотритель, и этот спор, и маленькая душная комната станции с потемневшим от копоти потолком. Казалось, она сейчас откроет глаза и проснется в Заозерном, где ее ждут последние предсвадебные хлопоты, а уж назавтра — под венец… И от осознания того, что этого уже никогда не будет, навалилась такая тоска, что захотелось завыть в голос. А еще проснулось сильнейшее желание повернуть назад. И испугавшись этого внезапного чувства, Лиза резко вскочила с дивана и, подойдя к спорщикам, с силой хлопнула об стол парой ассигнаций.
— Подавайте лошадей, любезный, — сухим и повелительным тоном, который не раз слышала от Софьи Петровны, распорядилась она.
Смотритель быстро схватил деньги и, пятясь, вышел из комнаты, чтобы подготовить их экипаж.
— Откуда у вас деньги, meine Mädchen? — уже в пути поинтересовалась мадам Вдовина, до сих пор находившаяся под впечатлением от поведения Лизы на станции. — Не думаю, что вы располагаете большой суммой, посему не стоит поддаваться на шантаж таких жалких личностей. Он непременно бы уступил нам…
— Я не могла более ждать. Просто не могла, — отрешенно прошептала Лиза.
Софья Петровна хотела возразить, но не стала, заметив, как одна за другой по лицу ее юной спутницы потекли горячие слезы. Она прижала девушку к себе, позволяя выплакаться на своей груди. Софья Петровна как никто понимала, как тяжело было Лизе сейчас. Дважды обманутая в своих надеждах на счастливую долю. Преданная всеми.