— Дерьмо все-таки, а не набор… распорядись заменить! — сухим будничным тоном приказал Александр, отбрасывая от себя остатки сломанного ножа. Словно не ему только что сообщили о том, что сроку жизни для него отмеряно всего-то год после свадьбы. — И касательно стола тоже. Пусть мастер наш перетянет сукно к вечеру.
«И хорошо, что барышни нет в имении, — подумал тогда Платон, наблюдая, как почернели при этом от ярости глаза барина. — Ей-ей, прибил бы!»
Чтобы не пойти к Софье Петровне и вынудить ее, наконец, открыться ему, Александр уехал тогда в лес, где пару дней жил в охотничьем домике. Все это время он медленно вытравливал из своей души то живое, что проклюнулось в ней по этой весне.
При мысли о собственной глупости и слепой вере даже скулы сводило от злости. Наверное, прав был Платон, когда утверждал, что «надобно было дамочек куда следует еще в генваре сдать, как прознали, что самозванки они».
Но более всего Александра терзала другая мысль — кто он? Кто он, тот мужчина, который настолько подчинил себе это хрупкое нежное создание, что она решилась на подобное? Чем он держит ее при себе? И разум тут же заботливо подсказывал: «Известно чем, раз был ночью в ее покоях. Не думай про это, mon cher, пустое… Давай лучше поразмышляем, кто таков. Из домашних или из редких гостей, что бывали с ночлегом в Заозерном. Это ведь многое меняет…»
Он наблюдал тогда из окна за ее возвращением из Твери, удивляясь лживости ее натуры и тому, насколько она вжилась в роль. И ее радость, когда она ступила к нему в библиотеку, и ее нетерпение — все фальшивка! А ее готовность целовать его в губы, зная, что над головой его занесен топор, только сильнее разжигала в нем еле сдерживаемую ярость…
Александр тогда не смог продолжать игру. Просто не смог. Впервые привычное хладнокровие изменило ему. Захотелось вдруг вынудить ее признаться, сказать, что она ни при чем, что ее заставили. Угрозы, шантаж, что угодно! Но только не то, о чем ему рассказала мадам Вдовина, которую он в те дни подкупил. Вернее, перекупил, разузнав, сколько ей было обещано за весь этот маскарад.
— Угрозы? — горько рассмеялась тогда Софья Петровна. — Да он готов с Lischen пылинки сдувать! Как он может причинить ей вред?! Даже намеревался отказаться от всего, да вы своим предложением его опередили. Единственное, что способно толкнуть такое создание, как Lischen, эту чистую наивную душу, на подобную авантюру — только вера в счастливую будущность, что обещает любовь. Ведь она оставила дом ради него! Не каждая девица способна на такое, не имея сильных чувств. Не корите ее, заклинаю вас! Бедное дитя, она не виновата в том, что ее сердце досталось подобному… подобному Schurke[257]! Из ненависти рискнуть любовью ангела! Бедное, бедное дитя!
Александр с легким щелчком захлопнул крышку медальона, не в силах более смотреть в эти проникающие в самую душу голубые глаза. Они до сих пор кружили ему голову, заставляли забыть обо всем на свете, как и об осторожности, которая почему-то всегда отступала прочь при виде этого милого лица, при звуке ее голоса. Он вспомнил тонкий аромат вина, шуршание платья, сбрасываемого с плеч и открывающего ослепительно-белую наготу тела, жар, пылающий в крови. И шепот, ставший для него сладким ядом, вместе с тем, что она влила в его жилы, пытаясь отравить его: «Саша… Сашенька…»
А ведь он тогда почти поверил ей. Ее слезам. Ее смелым ласкам, которые она так щедро дарила ему в ту самую ночь. Ее нежности, с которой она после ослепительного обоюдного финала посмотрела на него, как только распахнула глаза. Ее любви…
Александр отбросил в сторону медальон, подавив в себе желание взглянуть, в какую сторону тот упал. Медленно, аккуратно опираясь руками о шкаф, поднялся на ноги и тут же почувствовал, как все его тело сотрясает мелкая дрожь. Вот и настиг его озноб, о возможном появлении которого предупреждал доктор Журовский. Это медленно выходил яд, который все еще мог оставаться в крови. Александр из последних сил шагнул к низкому диванчику и тяжело опустился на него, уронив голову на подлокотник.
«Белена — яд, который приводит к умопомешательству, лишает памяти и вызывает удушье и бесноватость», — пришли вдруг на ум слова доктора, и Александр горько усмехнулся. Нынче он бы с полной уверенностью подставил в эту фразу вместо слова «белена» иное. Именно этот яд медленно покидал его тело с остатками отравы, он знал это, чувствовал. И снова только звезды с сочувствием наблюдали за ним в распахнутое окно, заботливо подмигивая с высоты ночного неба.
Глава 30
Первые дни лета едва ли чем-то отличались от прошлогодних. Все так же зеленели парк и сады вокруг усадебного дома, все так же сладко дурманил голову душистый аромат луговых цветов. Хотелось вдохнуть полной грудью запах свежескошенной травы, пустить коня в галоп, наслаждаясь прохладным ветерком, бьющим в лицо. Повсюду царила атмосфера неги и покоя в преддверии жарких дней. Даже Василь, по обыкновению, с удовольствием переменил свои модные наряды светского льва на à la villageois[258], как он сам называл себя в письмах к знакомцам. Да, это была удивительная пора. Когда само сердце поет, вторя природе, с восторгом подставляющей себя ласковым лучам июньского солнца.