Он стремительно становился прежним: тем Дмитриевским, что залезал на верхушку яблони, чтобы достать самое спелое яблоко и тем самым произвести на нее впечатление; тем, что на ходу запрыгивал в ее коляску, когда она выезжала на прогулки; тем, что однажды влез в окно ее спальни на третьем этаже особняка, пройдя по тонкому карнизу, после чего она окончательно покорилась его желаниям и напору.
И осознание этих перемен отдавалось горечью при всей радости, что чувствовала за него Амели. Ведь для нее это означало только одно — скоро ей не будет места в жизни Александра. И потому она ничуть не удивилась, когда в один из редких и таких коротких визитов Дмитриевский взял ее руки в свои ладони и мягко начал говорить о том, что весьма ценит ее расположение и заботу о нем, что ему безумно дороги их отношения, но…
— Ты сделал предложение той барышне, — докончила за него Амели, видя, как тяжело ему подбирать слова. — Я рада, что это свершилось. И рада, что ты счастлив, что твое сердце ожило…
— Это не так, — возразил ей тогда Александр, и на лицо его тут же набежала странная тень. — Все совсем не так…
— Это ты так думаешь, mon cher compagnon, — улыбнулась она радостно, хотя душа ее разрывалась от горя. — Я рада, что это свершилось. И уеду тотчас после оглашения…
— Я не гоню тебя, — поспешно заверил ее Александр. — Ты вольна уехать, когда пожелаешь. Но бывать здесь с визитами я более не стану.
— Я понимаю, — кивнула Амели. — Ежели позволишь, я задержусь на несколько дней. С могилой матери прощусь…
Но уехать в указанный срок не вышло: наступила оттепель, дороги превратились в непролазную грязь. И Дмитриевский прислал записку, чтобы она и думать не смела пускаться в путь по такому бездорожью. «Путешествие ныне представляется мне неразумным, потому прошу тебя задержаться. По такой распутице недолго застрять где-нибудь в полях. А одинокой путешественнице это было бы весьма нежелательно…»
С того самого дня, как Александр сообщил о своем решении жениться, Амели его больше не видела. И нынче пребывала в ужасе от тех перемен, что случились с ним за столь короткое время. Из него словно вынули душу. Как тогда, после смерти жены. И меж ними тоже многое переменилось. Амели полагала, что Александр впервые позвал ее, потому что она нужна ему как женщина. Но теперь, после его поцелуя, поняла, что это не так. Ранее он никогда не оставлял ее в ночь после приезда в одиночестве. «С его-то горячей кровью», — горько усмехнулась Амели. И ранее он никогда не целовал ее в лоб на прощание…
Compagne de la vie. По-иному и быть не могло. Но даже их прежние отношения нынче переменились, как и сам Александр. И ее весьма занимала причина подобных перемен. Едва ли побег невесты и ее возможная связь с другим могли так опустошить этого сильного мужчину.
Следующим вечером Амели внимательно наблюдала за ним во время ужина, аккуратно вела разговор и подмечала каждую эмоцию на его лице. И ужасалась тому, что поселилось нынче в груди Александра — ярость и ненависть. Жгучий клубок из ядовитых чувств… Но это только разжигало ее любопытство.
А он весь вечер задавал и задавал вопросы, тоже пытаясь ее подловить. Перескакивал с темы на тему, чтобы застать врасплох и понять, не обманула ли она его, утверждая, что толком не разглядела спутника его невесты на Иоанна Лествичника.
— Что за горячее желание узнать его имя? — в конце ужина напрямую спросила Амели. — Что будет, коли ты узнаешь его?
— Он умрет, — равнодушно пожал плечами Александр, но она видела пламя, мелькнувшее в его глазах, и не поверила этому равнодушию.
— Если эти двое любят друг друга, то допускаю, что они могли обвенчаться, покинув границы Заозерного. Ты готов взять на себя такой грех: разлучить мужа и жену? Разрушить своей местью чужое счастье? Я полагала, ты не настолько жестокосерден. Не ты ли когда-то говорил, что любовь нельзя подчинить никому и ничему? Что это единственное чувство, на которое не накинуть сеть… Быть может, не стоит множить свои грехи? Прости им эту слабость… и отпусти их…
— Значит, все-таки Василь, — с усмешкой прервал ее Александр. — Иначе ты бы не вступилась столь горячо… И не уверяй, что лишь о душе моей печешься.
— Никогда прежде не замечала в тебе подобной мстительности, — проговорила Амели и осеклась под тяжелым взглядом своего собеседника.