— Не думаю, что будет разумно разлучать мать с дочерью на столь долгий срок, да еще учитывая обстоятельства минувшего дня. Дочерний долг быть при матери, — неожиданно вмешался в разговор Василь, от которого никто не ожидал подобного умозаключения. — И все же можем ли мы лишать mademoiselle Вдовину удовольствия побывать на бале у достопочтенного Якова Степановича? Значит, суть дела только в том, чтобы найти щит для честного имени mademoiselle от теней наших с Alexandre имен? Быть может, tantine могла бы помочь нам в решении столь непростого вопроса, как делает это ныне в Заозерном? Что ты скажешь, mon cher cousin?
— Très bien![46] — проговорила мадам Зубова, хотя опущенные уголки губ едва ли подтверждали истинность этого восклицания.
— Ежели будет на то воля Пульхерии Александровны, — проговорил Александр, снова кланяясь, чтобы наконец-то выйти вон из столовой и выехать из дома.
И Лиза ощутила даже некий холодок при его словах. Каким-то шестым чувством она поняла, что Дмитриевский недоволен, и оставалось только гадать чем именно — ее возможной поездкой на бал к губернскому предводителю или его собственной.
После того, как граф вышел из столовой, остальные поспешили, как казалось со стороны, быстрее разделаться с трапезой и тоже покинуть комнату. Лиза сперва намеревалась вернуться в свои покои, где в ожидании утренних новостей, верно, уже томилась мадам Вдовина. Любопытная по натуре, Софья Петровна невыносимо страдала оттого, что ближайшие несколько недель придется провести в стенах отведенной ей комнаты. Но в постоянном присутствии Лизы, как она заявила поспешно, вовсе не нужды.
— Вы вольны, ma fillette, в своих желаниях. Вам нет нужды сидеть подле меня ежечасно в душных покоях, — заверила Софья Петровна дочь прошлой ночью. — Говорят, у Дмитриевского удивительной красоты цветы в оранжерее… Его отец, а затем младший брат-покойник весьма увлекались садоводством, и растения в Заозерное привозили со всех концов света. Вам, определенно, стоит на это взглянуть. Быть может, граф мог бы… разумеется, в присутствии его тетушки.
О, как же будет разочарована мать явным нежеланием Дмитриевского быть любезным хозяином! Нет, разумеется, за каждым Лизиным движением следили глаза, а каждую просьбу бросились бы тут же выполнять… Но все это было совсем не то, что так тщательно планировала прошлым вечером мадам Вдовина.
Хотя одного из Дмитриевских Лиза явно заинтересовала. Как она подозревала, не своей наружностью или иными свойствами, а исключительно тем, что была новым лицом среди известных ему особ женского пола. Лизе доводилось видеть на балах подобных молодых людей — всегда одетых с иголочки, готовых приволокнуться не столько из чувств, сколько репутации ради. Именно против таких неизменно и велись беседы перед теми редкими выездами, что случились до этого момента в жизни Лизы.
— Позволите ли вы проводить вас? — одновременно с ней вышел из столовой Василь, прекрасно зная, что она ответит отказом на его предложение. И получив ожидаемое, он вдруг неожиданно для Лизы протянул руку в ее сторону, заставляя ее сердце скакнуть в груди высоко, едва ли не к самому горлу.
— Vous permettez![47] — она так резко отшатнулась от него, что едва не упала. Испуганно распахнула глаза, желая слиться сейчас со стеной, к которой отступила и прижалась лопатками.
В комнате стало так тихо, что было слышно редкое звяканье приборов о фарфор из столовой, где лакеи под присмотром буфетчика прибирали стол. Интересно, что будет, если Лиза кликнет их сейчас? И отчего она замешкалась всего на миг, пытаясь удержать соскользнувшую с ноги туфельку, у которой развязалась лента? Отчего не окликнула Зубовых, что спешно удалились от нее, будто от заразной?
— Вы позволяете себе вольности, сударь! — Лиза выровняла дыхание и смело подняла голову, чтобы встретить взгляд стоявшего напротив мужчины. — Мы не равны ни по чину, ни по положению, но я запрещаю вам поступать в отношении меня подобным образом. В столице вы вольны брать за руку без позволения на то, как свыклись, вестимо, но я прошу вас впредь не позволять себе… Ни словом, ни поступком!
Глаза Василя подернулись какой-то странной дымкой, за которой Лиза тщетно пыталась угадать его мысли. После чего он подчеркнуто вежливо поклонился.
— Я приношу свои глубочайшие извинения, коли доставил вам огорчение или тем паче — нанес обиду. Не было такого умысла. Лишь ослепление вашим прелестным ликом. Ежели позволите, я бы все сделал, чтобы загладить мою вину перед вами, mademoiselle Lisette.
— Mademoiselle Вдовина, — поправила его Лиза, всем своим видом говоря: «Не забывайте о границах!» — Или Лизавета Петровна, s'il vous plaît[48].