Правда, она до сих пор сгорала от стыда, что бросила в гостинице Софью Петровну, даже не попрощавшись лично. Только передала для нее записку со словами раскаяния хозяйке гостиницы. Оставалось надеяться, что Дмитриевский не успеет застать мадам Вдовину врасплох и передать властям. А еще, что она простит Лизе спешное бегство и обман. Вряд ли когда доведется свидеться им, участницам безумной аферы Marionnettiste. И снова мелькнуло в голове при этом прозвище: не Александр ли, решивший переиграть действо, более заслуживает его?
Лиза изо всех сил старалась стереть из памяти каждый день, прожитый с прошлой осени. Каждое новое лицо. Голос. Жесты. Отдельные слова и разговоры. Она решила похоронить их, облачившись в траур. Словно надела очередную маску и стала другой.
— Мадам прибыла из Петебурха, — рассказывал Макар, в то время как Амалия Карловна, сложив руки на животе под кружевной манишкой, внимательно разглядывала Лизу.
Девушка была в чернильно-черном платье и шляпке с вуалью, которую откинула с лица, едва предстала перед хозяйкой. Небольшая сумочка-кошель висела на ее запястье. Рядом, одна на другую, были сложены несколько коробок с потрепанными краями.
— Вдовица. В Москве сродственников ни души, остановиться негде. Я сразу же о вас вспомнил, многоуважаемая Амалия Карловна. О вашей доброте душевной. О милосердии. Ну и о том, что в мезонине вашем комнаты есть на постой. Сказал себе тотчас же: «Надобно барыню-то к Амалии Карловне везти. Кто ж еще отнесется к ней так по-сродственному-то?»
— Что привело вас в Москву, дитя мое?
Это обращение невольно заставило Лизу почувствовать еще больше расположения к этой невысокой женщине, ведь так когда-то называла ее мадам Вдовина.
Нет, это не означало, что она целиком открылась Амалии Карловне. Для немки, как и для всех остальных, кого ей доведется повстречать в Москве, у Лизы была приготовлена целая история. Она сочинила ее пока ехала в тряском дилижансе, стараясь лишний раз не поднимать глаз на своих попутчиков, особенно на дерзко разглядывавшего ее нахала-офицера.
Представляясь Амалии Карловне, девушка, чтобы не забыться по случайности, назвалась Лизаветой Петровной. О фамилии умолчала. Да, она вдова. Замуж вышла около трех лет назад и проживала вместе с мужем — инвалидом войны неподалеку от столицы. Муж недавно преставился, взяв с нее слово на смертном одре позаботиться о его воспитаннике. Но беда не приходит одна. В доме случился пожар, все бумаги сгорели, как и скромное наследство, оставленное почившим супругом — дом в Петербурге. Равно как сгорел и записанный на мятом листе одного из писем адрес пансиона мальчика. Сперва ей не хотелось заниматься неизвестным воспитанником, но вскорости проснулась совесть. Платить за пансион она более не в состоянии, но желает забрать мальчика и заботиться о его дальнейшей судьбе, как и обещала мужу.
— Ah, mein Gott, как это великодушно! — восклицала Амалия Карловна, прикладывая краешек платка к глазам. — Какая дивная история! Конечно же, я помогу вам, милое дитя. Вы можете остаться здесь, хотя я не пускаю в дом посторонних. Но в последнее время мне так одиноко, что я подумывала… даже выставили знак о постое. Как славно, что Макар вспомнил об том. Конечно же, вы должны остаться! Акулина покажет вам комнаты и займется багажом. Вы голодны, дитя мое? Акулина скоро будет подавать Frühstück[273]. Вам по вкусу шоколад?
Шоколад оказался совсем не похож на тот, что Лиза когда-то пила с отцом в маленькой столовой своего дома. Амалия Карловна любила пить его горьким, без молока и сахара. Как и в случае с шоколадом, жизнь в доме Амалии Карловны оказалась обманкой — сначала поманила обещанием сладости, а на деле обернулась горечью. Теперь Лиза и сама недоумевала, как могла снова так обмануться в человеке, после того как лицом к лицу столкнулась не единожды с вероломством и лукавством. Ведь пообещала себе, что больше никогда не попадется в эти сети.
Амалия Карловна по первости окружила ее заботой и лаской, и Лиза неожиданно для себя размякла, как подтаявшее мороженое. Тоска и горечь обмана будто выжидали минуты, когда в ледяной броне, тщательно возведенной Лизой за время путешествия в Москву, появится брешь. Выжидали, чтобы захватить в свой плен, закружить сердце воспоминаниями и сомнениями, а затем сжимать его, несчастное, до немого крика. Чем внимательнее становилась Амалия Карловна к мнимому горю Лизы от потери мужа, чем усерднее пыталась помочь ей в поисках воспитанника, тем слабее становились холодность и равнодушие Лизы, и тем труднее ей было не гнать от себя мысли и запирать на замок чувства.