— Вы должны позволить себе выпустить все переживания, дитя мое, — убеждала ее Амалия Карловна, аккуратно срезая серебряным ножичком верхушку вареного яйца. — Я знаю, вам с детства твердили, что обнаружить их — дурной тон. Но если вы не выплачете свое горе, оно съест вас, помяните мое слово. Сколько мне довелось говорить подобное бедняжкам, понесшим потерю! Самую тяжкую, что только доведется понести женщине! Уж я знаю, о чем говорю.
Амалия Карловна ничуть не лукавила. Ей, известной своими искусными руками акушерке, довелось видеть не только радость в московских семействах, но и горе от гибели младенцев или рожениц, которым не посчастливилось благополучно разрешиться от бремени. Лизе о том поведал Макар, когда вез ее на Немецкую улицу, уверяя, что Амалия Карловна достопочтенная женщина, а не «какая-то там мадама».
Искусство Амалии Карловны в акушерстве сослужило на первых порах для Лизы добрую службу. Местный пристав был коротко знаком с немкой, она неоднократно принимала роды у его супруги. Потому по ее просьбе он не спросил с новой жилички никаких бумаг, придя с проверкой, согласно правилам. Лиза, когда ее попросили спуститься из своих комнат, при виде мундира испугалась так, что едва не хлопнулась в обморок. Сперва ей показалось, что ее обман раскрыт, и этот жадно поглощающий пирожок за пирожком человек прибыл арестовать ее и проводить в тюрьму. Неважно — за мошенничество, убийство или покушение на жизнь Дмитриевского.
— О, вот и вы, Лизавета Петровна, — с участливой улыбкой проговорила тогда Амалия Карловна. — Позвольте вам представить Ивана Григорьевича Брунова, пристава местной части. Проведал, что у меня жиличка появилась, и прибыл свести личное знакомство да проверить бумаги, ist das wahr?
— Согласно закону, многоуважаемая Амалия Карловна, матушка моя, — важно поднял палец пристав, впрочем, не отрывая взгляда от пирожка. — В исключительной мере согласно закону. Для порядку.
Бумаги. При этих словах Лизу словно обожгло огнем. Она могла показать ему старые подорожные, выписанные на имя Софьи Петровны, офицерской вдовы, чудом сохранившиеся среди прочих бумаг на дне одного из сундуков. Но пристав — не молодой офицер заставы. Тот, очарованный обаянием Лизы, лишь мельком взглянул на подорожную и не стал проверять остальные бумаги. Этот же определенно не столь легковерен, судя по цепкому взгляду, которым он окинул бледное лицо Лизы и ее платье, пошитое из дорогой ткани. То, что она должна была носить, если бы стала супругой Дмитриевского, а спустя время — его вдовой. Дорогой шелк и кружево без лишних слов указали приставу, что новая жиличка не из простых.
— Mein Gott! Присядьте же скорее! Вам дурно? Это все из-за духоты! — засуетилась Амалия Карловна, приметив, как пошатнулась Лиза. Девушка с готовностью опустилась на подставленный стул.
— Ах, Иван Григорьевич, будьте же милосердны к бедняжке. Она недавно лишилась не только супруга, но и дома. Да и средства на исходе. Но ежели бы вы знали, какую богоугодную цель преследует Лизавета Петровна! Разыскать мальчика, опекуном коего был ее почивший супруг. Это ли не благое дело? Сколько несчастий свалилось на ее плечи! Схоронить супруга, утратить имущество. Мы всенепременно должны помочь бедняжке! Вы же можете поспрашивать у своих? Навести справки. Пансион ведь не иголка. Ах, что с вами? Вы снова плачете, дитя мое? Ну, полноте-полноте…
Лиза действительно залилась слезами, не сумев удержать эмоций. Это за дверьми комнат она могла выплакивать свое горе смело… а тут, при виде такой заботы, что-то переломилось в ней. Внутри так и полыхало жаром от стыда перед добротой, которой она была недостойна даже на толику.
— О, ну что вы, дитя мое! — восклицала Амалия Карловна, хлопоча над рыдающей Лизой и одновременно подавая знак приставу, наблюдавшему за ними с нескрываемым любопытством. — Успокойтесь. Все ваши тревоги позади. Frau Херцлих позаботится о вас. Успокойтесь… ну же! Все отныне будет хорошо!
Это все-таки горе. Слепое, обволакивающее удушливым облаком горе помешало тогда Лизе разглядеть недоброе за всем этим участием. Слова, произнесенные по-кошачьи мягким голосом, открыли потайную дверцу в ее душе и заставили забыть о том, что случилось с ней какие-то несколько дней назад.
На Москву в тот май 1829 года опустилась нестерпимая жара. Хотелось закрыться от всех и вся в прохладе своей комнаты, лежать и тупо смотреть в потолок. Но мысль о неизвестном доме на одной из московских улочек, где уже который месяц жил Николенька, заставляла Лизу каждое утро подниматься с постели. Она старалась не думать ни о чем, что влекло за собой острую душевную боль и следом душившие ее слезы. Будто старательно стирала из головы иное, кроме мысли о брате. Весь май и почти две трети того жаркого лета Лиза ходила тенью из комнат мезонина во двор и обратно на второй этаж. Почти не общалась с хозяйкой дома, стыдясь ее доброго участия.