— Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас.
— Аминь, — произнесла игуменья и жестом пригласила Лизу зайти. Окинула взглядом смиренную позу трудницы, ее наклоненную голову в темном плате, а потом шевельнула четками в руке.
— Не всякому слову верь, — проговорила негромко. — Знаешь?
— Знаю, досточтимая матушка, — ответила Лиза, радуясь, как школьница, выучившая урок, и продолжила цитату, ощущая невольный трепет: — Иной погрешает словом, но не от души, и кто не погрешал языком своим?
Игуменья кивнула, отчего полы ее апостольника качнулись с тихим шелестом.
— Похвальна мудрость твоя. Да будет она впрок. А такую строку помнишь: «Расспроси друга, ибо часто бывает клевета»?
От этих слов сердце Лизы забилось в груди пуще прежнего. Волнение усилилось во сто крат. Что будет? Ее все-таки выдадут властям? Что ж, она готова. Раз Господь решил покарать ее за свершения, так тому и быть.
— Сестра Агафия довела до моего сведения, что ты в который раз просила вещицу из числа тех, с коими из мира пришла. Правила едины для всех — келия красна не безделками мирскими, а духом святым и молитвами. Не искушай других своими просьбами. Храни все светлое в сердце своем, — произнесла матушка Клавдия сурово, чем окончательно сбила Лизу с толку.
Как могут быть связаны цитата из Книги премудростей и ее просьбы вернуть рисунок брата, тоска по которому взялась за нее в последние дни с утроенной силой?
— А еще сестра Агафия говорит, что молитвы не приносят тебе исцеления душевного. Исповедь в этом месяце ты пропустила. Нехорошо тягость в себе носить. Сними часть ноши. Господь явит тебе помощь в том.
— Я уже исповедалась вам, досточтимая матушка, — напомнила Лиза и по чуть дрогнувшим в руке игуменьи четкам поняла, что допустила ошибку.
— Мне ты свои помыслы открыла, то похвально, исповедь же только иерею творят, как ты ведаешь.
«Смирение, смирение и еще раз смирение», — повторяла сестра Агафья, благочинная, надзирающая за насельницами. Но у Лизы никак не выходило следовать всем правилам обители. Отчего она только убеждалась, что не смогла бы выбрать для себя путь инокини.
— Сестра Леонида давеча получила ответ на прошение наше, — продолжила игуменья, словно Лиза ничего и не говорила. — Матушка Досифея стоит во главе обители в Тверской епархии. Ее связи в губернии обширны, посему нет причины питать сомнения в правдивости сведений. По письменному ее заверению, граф Дмитриевский жив и здравствует, бог даст, и поныне.
Эта весть явилась полной неожиданностью для Лизы. Горячая волна облегчения невероятной силы нахлынула, заставив голову пойти кругом, а ноги ослабеть от волнения.
— Уверена ли досточтимая матушка Досифея, что это именно он? — помимо воли вырвались слова сомнения, встреченные игуменьей с легким недовольством. — Не наследник ли фамилии и титула его?
Матушка Клавдия взглянула на письмоводительницу, которая, разгадав молчаливый приказ, развернула письмо, до сей поры спрятанное в складках ее подрясника.
— Александр Николаевич Дмитриевский, — прочитала четко имя, указанное на бумаге.
— Тот ли? — спросила игуменья у раскрасневшейся Лизы, с трудом сдерживающей слезы радости.
— Тот, досточтимая матушка.
— Господь велик и милостив, отвел от тебя грех смертоубийства, — дрогнули в подобии улыбки уголки губ матушки Клавдии. А затем голос ее снова посуровел, а на лицо в обрамлении складок апостольника нашла тень: — Погоди еще слезы лить. Не все сказала я…
— Он нездоров? — встревожилась Лиза. Вдруг настойка белены нанесла урон здоровью Александра? Или его рассудку?
— Кто? Господь с тобой, сказала же — здравствует! — дернулись четки в руках игуменьи. — Более ничего не спрашивала у матушки Досифеи, только о здравии справлялась. Забудь о нем и недостойной связи своей! Благодари Господа, что отвел тягость греха смертного от души твоей, и доле о том! Я не только матушке Досифее писала, графине Щербатской тоже послала весть о тебе.
Упоминание этого имени заставило Лизу содрогнуться. Отчего-то стало горько во рту. Так горько, словно лекарства какого глотнула махом.
— Лизавета Юрьевна не желает знать тебя. Ее секретарь писал, чтобы имени твоего более в записках к ее сиятельству не упоминалось. И более того, как одна из самых щедрых радетельниц об обители, она выразила пожелание, чтобы тебя удалили из этих стен. Графиня была милостива и дала две недели сроку на устройство твоего будущего. Только в столице и Москве непозволительно места тебе искать. На иные обители запрета нет. Проезд к месту послушания оплатит ее сиятельство, а в монастырь будет сделан щедрый взнос от твоего имени. И далее на Рождество и Пасху — ежегодные пожертвования до дня твоей кончины.