Но вернемся к делу. Очередная смерть. Мое вечное проклятие. Через несколько часов после славного собрания в офицерском кружке ко мне пришел брат. Он откуда-то узнал обо всем и прямо спросил, что тут истинно. И почему я не дерусь с Парамоновым, который уже пытается запустить слух, что я трус. Я был пьян тогда, мне хотелось только спать, и я даже не слушал, что говорит мне Павел. Только кивал головой, как болванчик, со всем соглашаясь и смеясь над своими неудачными шутками, а в итоге отправляя его на смерть. Ведь он тогда говорил, что ежели я не желаю защитить имя Дмитриевских, это сделает он. А я на хмельную голову думал, что он лишь бросается словами.
Павел вызвал Парамонова и был смертельно ранен, не причинив ни малейшего вреда противнику. И не мудрено. Брат мой — славный и добрый малый, в ком ученого ума имелось на троих персон, никогда не был воином. В день, когда он скончался от горячки, я вызвал Парамонова и на рассвете следующего дня отправил его к праотцам. Убил хладнокровно, без единого сожаления. Еще одна моя жертва. Еще одна смерть в копилку.
Далее. Именно я убил отца. Его сердце не выдержало — сперва смерть Павла, а после мой арест, крепость, обвинения в измене престолу и Отечеству. Затем долгий суд. Я даже не имел возможности проститься с ним, сказать, как сожалею обо всем, что случилось. Я не держал его за руку, когда он отходил, не бросил горсть земли при его погребении. Мне осталась только могила да так и не высказанные слова сожаления и любви.
Вы думаете, мой счет завершен? Увы! Моя последняя жертва — мой самый лучший друг. Я убил Мишеля, моего славного Мишеля, из-за мимолетного интереса к кружку Пестеля[344]. Хотелось добавить остроты в собственную жизнь, казавшуюся такой пресной. Перевод из гвардии в армию из-за очередной дуэли, ссылка в Малороссию казались мне тогда крахом всего. И все это случилось в годовщину смерти Нинель. Я решил посвятить свою жизнь чему-то иному, более высокому, сделать что-то, чему она была бы рада. Изменить мир к лучшему. Délire alcoolique[345], иначе и не сказать. Я тогда пил безбожно. А когда, наконец, протрезвел, понял, что все это утопия. Но очень опасная утопия — особенно, когда пошли толки о сношениях с поляками и передаче тем земель империи после переворота, а еще о цареубийстве. Я сделал вид, что ничего не ведаю. То была ошибка. На поводу у гордыни пошел. Донести? Мне? Дмитриевскому? А еще ошибка, что проклятое письмо к князю Трубецкому[346] прихватил, когда в 1824 году хлопотами отца меня из Киева вернули в гвардию. Ошибка, что взял Мишеля на ту встречу. Нас запомнили. Кто-то донес при дознании, и мы оба попали в крепость. Он не имел титула и длинной родословной, а также влиятельных родственников, готовых хлопотать перед государем. Оттого его не сослали в имение родовое, как меня, а разжаловали в солдаты. Из блестящего офицера гвардии — в солдаты пехоты. Мишель обладал горячим нравом. Прежде, чем я успел выхлопотать ему смягчение наказания, он погиб. Самодур-офицер подверг его унизительному солдатскому наказанию палками, от которого он так и не оправился. Гордость Мишеля не снесла подобного.
Я мог бы сетовать на судьбу, но знаю, что только моя вина во всем случившемся. Шутки и намеки Василия Андреевича злили меня потому, что он во всем был прав. Я — Чудовище, в имение которого волею случая попала Красавица. Во французской сказке она принесла Чудовищу спасение — своей любовью, своим пониманием, своей нежностью и заботой. Что принесете в мой чертог вы, ma Elise? Станете ли моим спасением, как я того бы желал? Наполните ли светом мою душу, прогоняя из нее тьму ада, который я сам себе создал? Видите, как велики мои грехи. Испугает ли вас их тяжесть? Примете ли вы мою исповедь и простите мне все то, что творил я до сей поры?
Как и прежде, я рискую. Что, ежели вы решите, что мне не достанет сил стать иным? Что, ежели я только все погублю? Не оставьте меня, Elise. Прошу, только не оставьте меня! Я готов отринуть все ради вас. Я сделаю все ради вас. Только будьте моей. Будьте моей всецело — душой и помыслами. Сделайте меня лучше, помогите развеять тяготеющее надо мной проклятие — мою дьявольскую сущность. Ибо я желаю стать иным подле вас. Только ради вас. Позвольте мне только быть подле вас.
В вас чистое сердце, я увидел его, угадал своим чутьем la Bête. В вас есть свет, которого хочется коснуться. Не бойтесь, вашу чистую душу ни на йоту не запятнал грех стяжательства и чинопочитания, что привел вас в Заозерное. Думайте о нашем браке, как о благе для меня, истинного Чудовища. Это я должен мучиться сомнением, довольно ли даю в обмен на право быть с вами, ma Elise.