— Благодарю вас от души, Александр Николаевич, — голос был мягок, словно воск, тающий в руках.
Невысокое хрупкое существо с тонкими веточками запястий, совсем невесомое, как он почувствовал сегодня, пока нес ее к саням своей тетки. Прелестное личико с фарфоровой кожей и удивительными голубыми глазами, в которых отражалась почти детская невинность. Такими обычно живописцы изображают на полотнах ангелов.
Но в голосе, который прозвучал сейчас, не было и следа от детской наивности, а глаза так и манили подойти ближе и коснуться ладонью нежного изгиба шеи, открытой сейчас его взгляду. А после дотронуться губами прямо в том месте, где, как он успел запомнить, билась тонкая нить голубой жилки, когда она злилась. Быть может, потому ему так и нравилось дразнить ее, чтобы вновь и вновь смотреть на эту шею и эту жилку.
«Интересно, — мысленно усмехаясь, подумал Александр, — знает ли она сама, какой призыв читается сейчас во всем ее облике?»
— Il n'y a pas de quoi, — повторил он, желая только одного — чтобы, наконец, закрылись двери, и он остался один, в своем логове, как называл его любимые комнаты — библиотеку, курительную и личные покои — Борис.
А она все смотрела и смотрела через комнату. Прямо в глаза. И на ее шее все билась эта чертова жилка, которую он отчего-то видел даже на изрядном расстоянии, разделяющем их сейчас!
Наконец Лиза все же опомнилась и, склонив голову в прощальном поклоне, отступила за порог. Никогда и никому, даже самому себе, Александр ни за что не признается, что почувствовал разочарование, когда почти бесшумно закрылись двери библиотеки, снова оставляя его наедине со своими мыслями. Но разве теперь можно было, как и ранее до ее прихода, думать о плане постройки нового храма из камня, который подал на рассмотрение ему Борис по просьбе отца Феодора? Тем более, когда в голову то и дело лез ее голос.
— …отчего в такой большой усадьбе, как Заозерное, столь малый храм? Каких годов он? — спрашивала его тетку любопытная гостья, когда они только подъезжали к церкви. Та, разумеется, была рада рассказать одно из семейных преданий.
Во времена царя Алексея Михайловича случился мор в стране. Предок Дмитриевского по матери пытался убежать от заразы, делавшей деревни и даже некоторые города безлюдными, скрыться за высокими заборами родовой вотчины, стоявшей на месте Заозерного. Да только и сюда она сумела проникнуть. Заболели холопы в деревне, а после хворь взялась и за хозяйский дом.
— Захворала и жена молодая. А надобно сказать, что хоть и по сговору родителей, как тогда в большинстве случаев, под венцы стали, сильно любили супруги друг друга, — рассказывала Пульхерия Александровна Лизе историю, которую сам Александр слышал уже не раз. — И тогда молодой муж дал зарок, что поставит в своих землях церковь, ежели его молитвы услышаны будут, и супруга его жива останется. Он денно и нощно поклоны клал перед иконой, уходя сюда, на это самое место в лесу. А когда мор отступил от жены его, а после и вовсе ушел из здешних земель, слово свое сдержал — на том самом месте храм отстроил!
Дмитриевский тогда едва не рассмеялся, заметив выражение лица зачарованной рассказом девушки. Все особы женского пола, все до единой, верили в эту историю, которая за годы с момента постройки храма обросла такими романтическими подробностями, столь желанными для сентиментальных душ. Просто место было хорошее — на возвышенности, вот и поставил его предок там храм. А что до остального…
Он вспомнил легкую поволоку, которой затянулись большие голубые глаза барышни Вдовиной при том рассказе. И когда она смотрела на лик святого, явно обращаясь к тому с мольбой. Каким светом сияло ее лицо на службе и после, когда она обернулась на него от иконы… Это внутреннее сияние отдалось странным теплом в его груди. Давно забытые эмоции, которые, как думал Александр, он сумел схоронить за несколькими замками.
Часы на камине мелодичным звоном подсказали, что настало время ужина, который, по обыкновению, сервировали в малой столовой на несколько персон. Его тетушка, ее юная подопечная, кузен, этот неутомимый homme galant[63], Борис. Снова будут пустые разговоры под мерное звяканье приборов. И ее глаза, в которые ему хотелось смотреть, не отрываясь. Верно, потому что он пытался отыскать в них хотя бы тень утраченного счастья. Но это был самообман и только. Иной такой нет и не будет более никогда. И если Борис и Василь заметили сходство некое, то Александр ясно видит, что mademoiselle Вдовина вовсе не похожа на Нинель ни единой чертой лица, ни единой чертой характера.