— Пошли в уезд к исправнику, а сам возьми пару мужиков и езжай припугнуть, — распорядился Александр.
Приказы он отдавал на ходу, торопясь укрыться в прохладе дома, крестьяне семенили вслед его резким шагам, опасаясь обгонять. Лакеи, держась поодаль, осторожно несли в руках дорогое оружие.
— Но сначала к отцу Феодору загляни. Пусть тоже с тобой едет. Вдруг с его присутствием на людей снизойдет мир и благодать.
Последнее было сказано с таким сарказмом, что бурмистр и докторов посланец не могли не почувствовать насмешки и размашисто перекрестились в испуге перед богохульством, словно отгоняя бесов, которые, по слухам, завладели душой барина. Лакеи же, привыкшие к поведению хозяина, даже шага не замедлили, следуя за Александром. Они обошли замешкавшихся крестьян со слегка высокомерным видом и даже головы не повернули в их сторону. Как и те, что услужливо распахнули перед барином двери и с поклоном пропустили его в переднюю. Двери затворились. Короткая аудиенция была окончена.
Дмитриевский помедлил в просторном холле, размышляя, чем бы ему заняться теперь, а заодно наслаждаясь прохладой после духоты за стенами дома.
— Пульхерия Александровна?.. — вопросительно бросил он лакею, замершему подле в ожидании распоряжений.
Тот услужливо поклонился:
— В саду-с, ваше сиятельство. Изволили в павильоне-с устроиться. К обеду передали-с не ждать.
«Тетушка сдает», — со щемящей тоской подумалось вдруг Александру.
И действительно, в последние месяцы подагра вконец измучила старушку. Самостоятельно она почти не передвигалась, только с помощью лакеев. И частенько бывала под хмелем. Следовало признать правоту покойного доктора Журовского — Пульхерия Александровна начинала каждый свой день вишневой настойкой и заканчивала чаем с коньяком. Причем, если раньше она была бодра и жизнерадостна, то в последнее время либо спала, либо лежала на оттоманке и смотрела в окно. Дмитриевский подозревал, что причинами ее нынешнего состояния послужили отказ Василя навестить Заозерное на Рождество и решение уехать за границу «m'amuser»[351], как оправдывался кузен в одном из писем. Можно подумать, тут он скучал!
Именно потому Александр запретил оплачивать его счета, а заодно и похлопотал через знакомых, чтобы кузен задержался в Одессе, ожидая бумаги на выезд. Амели сперва пыталась по старой дружбе вступиться за Василя — просила за него почти в каждом письме, но после Светлой недели писать перестала вовсе. И тогда Александр, как никогда, ощутил свое одиночество.
Вот так вдруг… в дни, когда все соседи ездили друг к другу с визитами и христосованьем, он наконец-то получил долгожданную свободу от пустых светских разговоров, сопровождаемых фальшивыми улыбками. И настолько отгородился от всех и вся, что даже тетушка, разгневанная его поведением, не пыталась перебраться через эту стену. Словно незнакомцы, жили они под одной крышей, изредка встречаясь в столовой за обедом или ужином, которые проходили в большинстве своем в полном молчании.
Дмитриевский ждал, что кузен примчится в Заозерное в начале лета или хотя бы напишет письмо, когда поймет, что рука дающего оскудела. Но нет. Уж миновала Троица с ее гуляниями под березами поутру, а от Василя не было ни слуху, ни духу. Будто сгинул в Одессе. Александру-то было все едино, а вот тетушка… Бедная Пульхерия Александровна от переживаний за младшего племянника так и таяла на глазах.
И это все из-за нее — Иезавели, которую послал сам дьявол в виде незнакомого ему недруга. «Недаром даже имя ее некое сходство с библейским имеет», — думал порой Александр, когда раз за разом прокручивал в голове воспоминания, старательно распаляя свою злость. Ведь злиться и обвинять в своих несчастиях других было намного проще, чем признать, что ничьей вины, кроме собственной, в его одиночестве и отчуждении нет.
Именно так и заявил ему Борис, когда они виделись в последний раз.
— Легко винить других в собственных несчастьях, когда ты сам творишь свою судьбу, — устало произнес он, потирая воспаленные от бессонных ночей глаза.
Слова Головнина тогда эхом памяти отозвались в голове Александра, ведь он вспомнил, как сам твердил почти то же самое своей обманщице-невесте во время разговора о Боге и вере. И в который раз разозлился на нее, а заодно на самого себя, за то, что многие и многие детали воскрешали прошлое. Хоть затворись в пустой комнате от всего мира!
Александр уничтожил все, что могло напоминать о ней. Даже имя в последнее время старался не произносить мысленно. Злость, едва позабытая после Рождества, вспыхнула с утроенной силой после Пасхи, когда он понял, что проиграл в очередной раз! Раздутое некогда тетушкой пламя прогорело дотла, обернувшись пеплом. Александр был настолько уверен, что получит желаемое без усилий и в любую минуту, что разочарование до самого нутра отравило его кровь, пропитав горечью и злобой до кончиков пальцев.