Подниматься с дивана, менять домашнее платье на сюртук для верховой езды да еще скакать верхом в этот жаркий день желания не было вовсе. «Отчего не позовут исправника?» — в раздражении думал Александр. А после вдруг снова всплыли в памяти слова из письма Лизы: «Я знаю, что вы лучше, намного лучше…», словно она сама вошла в кабинет и встала за его спиной…
— Merde! — Александр резко вскочил и принялся на ходу отдавать распоряжения.
Надобно было приказать седлать лошадей да людей своих вооружить карабинами. Он, конечно, слывет во всей округе дьяволом, да только вряд ли в одиночку остановит разъяренных крестьян.
О записке отца Феодора Александр вспомнил лишь, когда вернулся в кабинет, чтобы взять новые пистолеты. «Береженого все-таки бережет собственная предусмотрительность, а вовсе не бог», — мысленно сказал он себе, доставая ящик с оружием. Позднее Александр и сам не мог объяснить, зачем потянулся к записке, по-прежнему лежащей на подносе. Наверное, кто-то под руку толкнул, не иначе.
«Помните ли вы свою бывшую невесту, ваше сиятельство? Я знаю, что у вас нет причин питать расположение к Лизавете Петровне. Но умоляю вас, ради всего святого, проявите великодушие к несчастной!..»
Глава 41
Всего несколько строк, а сердце забилось точно сумасшедшее, требуя немедленных действий. Чтобы привести в порядок хаос мыслей и унять бурю противоречивых чувств, Александр даже перевел взгляд с записки на изумрудную зелень за распахнутым окном. Но слова, криво написанные на мятой бумаге, так и стояли перед глазами:
«…Ей необходима ваша помощь, взываю к вашему милосердию. Ежели вы не окажете содействия, случится непоправимое…»
Нет, должно быть, он неверно понял. Александр снова пробежал взглядом записку, но только убедился, что глаза ему не лгут. Речь шла именно о его бывшей невесте. И, по всему выходит, она где-то там, в средоточии безумствующей толпы крестьян. Он бросил записку на пол и поспешно направился в конюшни.
Сколько времени миновало с момента, как Александр решился ехать? В горячке нетерпения казалось, что он приказал седлать лошадей еще утром. Конюхи почему-то ползали по конюшне, словно сонные мухи, вызывая в нем глухое раздражение. Вся его сущность стремилась прочь из имения, скорее туда, где отец Феодор видел Лизу, а злость на неповоротливость слуг требовала немедленного выплеска эмоций. Пришлось даже выйти из конюшен во двор от соблазна подогнать конюхов силой. Там и дождался, когда ему вывели коня. А вот людей своих дожидаться не стал: одним махом взлетел в седло и сорвался с места в галоп.
И после, когда гнал коня в соседние земли, не думая о рытвинах на размытой после вчерашней грозы дороге, он даже не вспомнил, что едет в одиночестве. Только когда копыта жеребца чуть скользнули по грязи, и тот едва удержался на ногах, голова Александра вдруг прояснилась — ушел морок, в который вогнали его слова из записки, остыл огонь в груди, гнавший вперед.
— Merde! — в который раз за сегодняшний день выругался Александр и резко натянул поводья, чтобы дождаться своих людей, показавшихся мелкими точками на краю луга. И пока ждал — запрокинул голову к солнцу, в попытке отвлечься от неугодных мыслей. Только они никуда не уходили. Особенно теперь, когда Александр понимал, что Лиза не в Москве, не за стенами обители, что до нее менее десятка верст.
Она была так близко, и он вдруг отчетливо понял, что все то, что терзало его на протяжении года с лишком, испаряется утренней дымкой. Отступает куда-то в сторону, уступая место чувствам, которые не спрячешь, не прикроешь самообманом или злостью. Они были подобны ярким ленточкам, что трепетали на сплетенных деревьях на краю луга.
«Symbole de la amour. По крайней мере, деревенские верят в это. Видите лоскуты и ленты? Считают, коли повяжешь их, затянув потуже, любовь будет счастливой. И продлится вечно…» — пришли на ум Александру собственные слова, сказанные когда-то давно. Только теперь он понимал, почему повез туда Лизу. Ему хотелось увидеть ее глаза, когда ее взору предстанут эти деревья, навеки сплетенные стволами. Сильный дуб и хрупкая береза…
И он невольно прислушался к собственному сердцу, что после прочтения записки отца Феодора даже забилось иначе — сильнее, настойчивее, отдаваясь странным головокружением от пульсации в висках. Так непривычно было ощущать жар в крови, будоражащий с головы до ног. Острые и такие горячие чувства будто гнали его вперед. И он был готов поклясться, что в таком состоянии мог бы даже поддаться безумию и забраться на тот дуб, чтобы повязать лоскут на одну из веток.