С хрустом переломилось перо, которое Александр, сам того не замечая, крутил в руках. Он поднялся с кресла и бросил остатки в камин, наблюдая, как пламя жадно пожирает предложенный дар. И тут же пожалел о содеянном, когда в ноздри ударил запах жженого пера. В несколько шагов Александр пересек комнату и резким движением распахнул плотно закрытое окно, с наслаждением вдохнув морозный зимний воздух, тут же ударивший в лицо.
Еле видные за темными дырявыми облаками звезды подмигивали Александру с высоты небес. Тишина давила на напряженные нервы, хотелось высунуться в окно, уцепившись в подоконник, и крикнуть изо всех сил в эту черноту за окном. И кричать до тех пор, пока не отступит то неясное ощущение тревоги, которое поселилось в душе с тех самых пор, как он выехал на дорогу к перевернутым саням.
Поскорее бы весна! Тогда сумеет продолжить путь уже окрепшая от увечья мадам Вдовина, увозя с собой свою дочь. А не будет барышни юной, покинет усадьбу и Василь, приезжавший прежде в Заозерное лишь на Рождество, Пасху да к именинам Александра. Тетушка же снова затворится в своих покоях, предоставляя Александру жить в его мнимом уединении.
Он привык к одиночеству, прежде вынужденному, а ныне, спустя несколько лет — такому желанному. Свыкся и с тем, что ему суждено пройти и потерять немало, прежде чем кто-то свыше смилостивится над ним и прекратит этот бесконечный путь в никуда. Будь в том хоть какой-то смысл, Александр, верно бы, еще прежде пустил себе пулю в лоб. По сути, вся его прежняя жизнь сводилась к бесконечному заигрыванию с тем, кто с явной усмешкой наблюдал за его попытками.
И в 1812 году, когда совсем юный Александр убежал из дома, чтобы вступить в ряды Тверского ополчения, и позднее, когда не раз играл с судьбой в кабаках Васильевского острова и окрестностей Павловска. Когда стоял под дулом пистолета на тех дуэлях, что принесли ему славу бретера, и когда сидел в мрачном каземате, ожидая суда, а после — участи тех, с кем одно время хотел строить новую жизнь. Ровно до тех пор, пока не понял, что его планы и суждения о новой жизни категорически расходятся с планами и мыслями других. Но и пуля, и эшафот, и сибирские остроги миновали его стороной, словно над его головой была простерта длань невидимая.
Александр редко курил в библиотеке, предпочитая делать это лежа на софе перед камином курительной. Но в тот вечер приказал подать себе трубку сюда и долго сидел на подоконнике у распахнутого в морозную ночь окна, наблюдая, как поднимается куда-то к звездам табачный дым, а тусклые точки в вышине постепенно сливаются в одно размытое пятно.
— Вы захвораете, как пить дать, — причитал за его спиной верный камердинер Платон, заламывая руки, как старая цыганка, рыдающая над разбитым колесом телеги. — Ну что вам, барин, все неймется-то? Вон Василь Андреич не сотворяют такого. Оттого и в столице, и у барышень на сердце. Вы же, Лександр Николаич, аки бирюк, да к тому ж разума лишившийся. Ну уважьте старого комердина своего, ну запахните окошко-то! Христом Богом прошу ведь! Аль набросьте вот одеяльце-то на плечи…
А ведь если закрыть глаза, то можно представить, что ничего не случилось в эти прошедшие восемь лет. Не убит на дуэли Павел, его сводный брат. Не умер Михаил, его верный товарищ по службе и холостяцким гулянкам, чья смерть будет до самого последнего вздоха лежать камнем на душе Александра. Еще жива Нинель, дивный ангел, озаряющий светом своей доброты все вокруг. И он сам — молодой корнет, приехавший в трехдневный отпуск в родовое имение, у которого еще столько было впереди. Ведь он тогда точно так же сидел в окне, правда, свесив ноги с подоконника и отпивая вино не из бокала, а из узкого горлышка бутылки. И точно так же причитал за его спиной Платон, еще не такой седой, как сейчас, набрасывая лебяжье одеяло на плечи.
«Единственное, что не изменилось за это время — тусклые точки в темном небе над головой», — подумалось Александру, когда он открыл глаза, вглядываясь в черноту ночи. Они снова кружились над ним в хороводе, то сходясь, то расходясь. А потом и вовсе остались только две яркие звезды. Как огоньки в чьих-то глазах, подмигивающие задорно ему с высоты, будто соблазняя его на что-то. В чьих-то голубых глазах…
— Au diable![64] — выругался Александр в темноту отчетливо и громко. А звезды, эти насмешницы, только снова мигнули ему из ночной черноты. «Такие же упрямицы», — с усмешкой не мог не подумать он.