— Пойду посмотрю, что за болезнь у несчастной. Есть ли охотники компанию мне составить? — Александр усмехнулся, заметив, как мужики, еще недавно такие смелые, тут же потупили взгляды. — Я так и думал…
Отец Феодор попытался что-то сказать, чтобы удержать его на крыльце. Но разве возможно было то сейчас?
От распахнутой во двор двери через сени в избу падал слабый свет, в углу у почерневших от копоти икон изредка мигал огонек лампадки. В нос ударил резкий запах болезни и нечистот, отчего Александр слегка помедлил в сенях, прежде чем распахнуть дверь в горницу. И чуть не вздрогнул от неожиданности, когда кто-то ухватил его за руку.
— Что вы здесь делать? Вам нельзя тут! — прошипел голос доктора Вогеля. Сам немец оставался невидимым в полумраке сеней. Только стекла очков блеснули солнечным лучом, когда он ближе шагнул к Александру.
— Она одна? Больная одна или с сопровождением? — ответил ему вопросом Дмитриевский. В нем все еще теплилась надежда, что отец Феодор что-то не дописал… что Лиза просто сопровождает несчастную, против которой так ополчились люди в деревне.
— Что? — удивился доктор. А потом замотал головой. От волнения и страха он совсем позабыл русский язык и сейчас с трудом подбирал слова: — Несчастная одна. Совсем одна. Плохая. Уходить! Ваше сиятельство — уходить вон! Помочь вывезти ее прочь, в уезд, в Krankenhaus[358], но сюда нельзя!
Одна. Дама была одна.
— Нельзя! — повторил немец, настойчиво оттаскивая Александра от двери в горницу. Тот хотел сбросить руку со своего локтя и шагнуть внутрь, лелея в себе надежду, что болезнь может быть незаразной. Но доктор быстро разрушил его иллюзии, спешно прошептав: — Gallenbrechruhr!.. э… Cholera!
Словно в ледяную прорубь прыгнул, как на прошлую Масленицу, после взятия снежной крепости. Точно так похолодело в груди Александра, едва он услышал короткое латинское слово, которое и в русском языке звучало так же. Он слышал об этой болезни прежде и знал из письма одного из знакомцев по прежней гвардейской жизни, что эпидемия разразилась в Грузии после возвращения армии из турецкого похода. Но и подумать не мог, что болезнь подойдет сюда, так близко к Москве.
— Помогите нам вывезти барышню из деревни, ваше сиятельство, — проговорил за спиной Александра отец Феодор, на время оставивший свой пост на крыльце. — Ей нужно в больницу. Иначе никак…
— Ты написал, что это… — Александр чуть помедлил, прежде чем произнести имя. — …Барышня Елизавета Вдовина. Верно?
И получив в ответ короткое «да», смело шагнул в горницу, не обращая внимания на протестующие возгласы доктора, спешившего следом, и на вонь, ударившую в нос.
Лиза лежала на лавке и, казалось, наблюдала за происходящим из-под опущенных ресниц. Но это было не так — уж слишком резко ходили глазные яблоки под тонкой кожей век с голубыми прожилками, такими заметными на фоне мертвенно-бледного лица девушки. В легком пальто и домашнем платье, она выглядела неожиданно вырванной из привычной обстановки, будто кто-то принес ее сюда. Одежда вся в мокрых пятнах, подол платья изорван — Александр отчетливо увидел кружево нижних юбок.
Но не беспорядок в одежде и грязь изумили его, а наружность Лизы, совсем не схожая с той, что он запомнил, какую видел на миниатюре всякий раз, открывая медальон. Лицо пугающе белело в царившем в избе полумраке, из полуоткрытого рта вырывалось глухое дыхание, будто каждый вздох давался ей с трудом. Лиза никак не отреагировала на его появление, даже не шевельнулась, и Александр понял, что она в глубоком обмороке. Он шагнул еще ближе и несмело коснулся костяшками пальцев ее щеки — едва уловимое касание, потому что очень боялся причинить ей боль. Кожа была влажной и холодной, как у покойницы, отчего Александром на миг овладел приступ безотчетного страха.
— Почему она в обмороке, господин Вогель? Так должно быть? — резко спросил он доктора, напряженно вглядывающегося в окно через щель закрытых ставень. — И у нее нет жара… Отчего вы не начинаете лечение?
К его удивлению, доктор проигнорировал все вопросы и склонился над крестьянином в летах, что лежал на другой лавке в углу избы. Лицо и рубаха того были залиты кровью.
— Gestorben[359], — равнодушным голосом произнес немец, отпуская запястье крестьянина. Потом поднялся на ноги и принялся резкими движениями стирать платком кровь несчастного со своих пальцев. — Мы уезжать должен! Сейчас же! Если ваше сиятельство не помочь, мы все тут gestorben. Эти… эти звери… чуять кровь. Хотеть кровь. Он привезти сюда. Позвать меня. Они все злиться. Ich bin ganz sicher[360], они убить…