Однако в тот день Лизавета Юрьевна позволила девушке в честь скорого праздника съездить на Красную площадь. Окрыленная нежданной свободой, Лиза переходила от одного ларька к другому, не замечая еле поспевавшей за ней приживалки графини, пока буквально не столкнулась нос к носу с ним.
— Что с вами? Вы не рады меня видеть? Вы так побледнели, едва увидали меня, — стараясь не смотреть на него, прошептала она.
— Просто почудилось… что вы и не вы вовсе, — слегка запнувшись, произнес он, а у Лизы сердце едва не выскочило из груди при звуке его тихого, растерянного голоса.
Она до сих пор помнила, как польщена была в тот день его словами. Графиня наконец-то позволила ей переменить прическу и фасон платья и шляпки по своему вкусу. Теперь Лиза выглядела совсем иначе. Только позже девушка поняла истинный смысл тех его слов и причину бледности — видимо, тогда он впервые обратил внимание на ее сходство с Нинель Дмитриевской.
Лиза была так счастлива видеть его и впервые за долгие месяцы слышать его голос, что даже не обращала внимания на ярмарочную толчею и гам на площади. Для нее существовал только этот мужчина, следующий за ней в толпе так близко, что, казалось, поверни она голову, и коснется губами его щеки.
— Я снова просил вашей руки пред минувшим Рождеством, — проговорил он, и сердце Лизы от волнения ухнуло куда-то в живот. — Votre vielle[406] отказала. Считает меня неровней protégé de la comtesse. Словно я мещанин какой-то без средств, словно собака безродная! Сказала, что предпочитает отдать вас в руки иного жениха. Вы… было предложение?
— Ах, нет! Полагаю, ее сиятельство говорит о том женихе, что наблюдает за нами с небес. — Лиза в тот момент притворилась, что выбирает товар на лотке с кружевами и лентами. Она не видела его, но чувствовала его присутствие всем своим существом. И всей душой наслаждалась короткими минутами столь хрупкого счастья.
— Votre vielle n'a pas de cœur[407], — резко и зло выдохнул он. — Вы полны жизни и света. Преступление подарить этот свет стенам монастырским. Я не позволю! О, Лиза… Лиза…
От этого шепота так сладко замирало сердце. Неудивительно, что Лиза уступила его уговорам убежать из дома графини и обвенчаться при первой же возможности. Неудивительно, что она без раздумий рискнула ради него всем…
Шаги на лестнице так резко вернули Лизу из воспоминаний, что сердце, как в старые времена, гулко забилось груди в волнении от предстоящей встречи. Она поспешила отойти подальше от балюстрады, опустилась на оттоманку и сложила руки на коленях в попытке унять эмоции. Но не смогла. Едва духа не лишилась, когда он показался на лестнице бельведера. Он так же, как и она недавно, сощурился от яркого света и не сразу заметил Лизу. И эти мгновения, когда он искал ее взглядом, открыли Лизе его истинные чувства, а солнечный свет только подчеркнул его нездоровый вид.
Наконец, их взгляды встретились. Некоторое время в зале царила тишина. Оба не знали с чего начать разговор. Оба опасались ответов, которые могли получить на свои вопросы. И оба нарушили молчание одновременно:
— Мне сказали, ты была серьезна больна…
— Скажите мне, этот арест…
И тут же замолчали, в упор глядя друг на друга. Он так жадно скользил взглядом по ее лицу, подмечая каждую деталь, что она смутилась. Черты его смягчились, разгладились складки у рта и на лбу, глаза загорелись знакомым мягким светом. А потом он вдруг резко шагнул к ней и, прежде чем она успела что-либо сделать или сказать, опустился у ее ног, поникнув головой.
— О, ma bien-aimée, qu'ai-je fais…[408]
От этого шепота, полного горечи и муки, у Лизы перехватило в горле. Но она не могла не повторить вопрос, волновавший нынче ее более всего. Правда, спросила уже немного мягче:
— Скажи мне, этот арест…
— Кто же еще мог устроить его, верно? Кто же еще мог навредить ему, кроме меня? Разве у него нет более врагов? — с усмешкой спросил он.
Лиза заметила, как его пальцы резко сжались в кулак, и он убрал руку, едва не коснувшись подола ее легкого платья, лежавшего на полу.
— Я прошу тебя, Борис…
Он горько кивнул в ответ своим мыслям, поднял голову, но взгляд устремил куда-то вдаль за окно — на зелень лугов и леса. Смотрел неотрывно, будто это было единственное, что нынче его интересовало.
— Отличительная черта Дмитриевских — неуемная гордыня. Она изрядно травит ядом наше нутро, — произнес Головнин, не оборачиваясь. — Особенно когда мы не виноваты. Или не считаем себя таковыми.
Лиза видела его неприкрытое волнение. Пальцы Бориса снова пришли в движение — коснулись подола ее платья, стали то скручивать тонкий муслин, то разворачивать снова. Ее разрывали на части сомнения в виновности мужчины, сидевшего у ее ног, и удушающее сочувствие к нему.