— …вы по своей воле подадите мне вашу руку, в чем отказали нынче, — завершил Дмитриевский фразу, и девушка в который раз ошеломленно уставилась на него. — От чистого сердца, заметьте…
— Vous êtes aliéné[145], — растерянно пролепетала Лиза.
Александр снова улыбнулся, явно угадав, что она ожидала от него иных условий. И от этой самоуверенной улыбки кровь закипела у Лизы в жилах. Только теперь от ослепляющей злости. Неужели она думала, что он иной? О нет, его странное поведение днем было всего лишь маской и только!
— Я прошу прощения, что напугал вас, — раскаяние слов Дмитриевского едва ли коснулось глаз. Едва ли хотя бы частичка его души испытывала сейчас это чувство. — Смею уверить, что моя душа в полном здравии. Хотя не уверен, что отец Феодор станет порукой тому. Душевной болезни ведь не было в том списке, который вам так любезно предоставили злые языки? Впрочем, список мог быть значительно расширен с тех пор, как я стал обывателем здешних мест.
Лиза отдала бы все, что угодно, лишь бы не распознать еле уловимых ноток боли мелькнувших в голосе Александра. Лишь бы его боль не отдалась странным отголоском в ее душе. Этот ужасный мужчина сводил ее с ума! Своей неопределенностью, загадками своей души и… своей улыбкой, заставлявшей ее трепетать.
— Я бы не желал, чтобы вы думали обо мне так. Простите, ежели напугал вас, — повторил он, и Лиза вдруг испугалась, что Александр выпустит на волю ее ладонь, уже привыкшую к теплу его пальцев. — Я, верно, уже отвык от общения с юными и красивыми барышнями.
— Я знаю, что это не так. Вы не таков, — ответила она, поддаваясь странному порыву не разрушать тот хрупкий мир, что недавно установился меж ними.
— Значит, вы принимаете мои условия?
О, Лиза определенно приняла бы многое, улыбнись он ей, как тогда! Александр совершенно менялся, когда открытая улыбка вначале раздвигала его губы, а после перебегала в темноту глаз, делая ту мягкой и уже не такой пугающей. А тонкие лучики морщинок вокруг глаз стирали последние следы маски холодного равнодушия с его красивого лица.
Когда она несмело кивнула, Дмитриевский больше не сказал ни слова. Только медленно поднес к губам ее ладонь и коснулся ими нежной кожи, буквально обжигая этим прикосновением. После Лиза долго будет стоять в тишине своей спальни, прижимая к себе руку, будто на ней действительно остался ожог, причиняющий невыносимую боль.
— O, mein Gott! — мадам Вдовина с трудом справлялась с эмоциями, когда они остались наедине в своих покоях. Она даже не спрашивала Лизу о предмете того странного разговора с графом, и так до дрожи довольная тем, что видела. — Я определенно ошибалась… как же я ошибалась! Jetzt haben wir Sich, Euer Erlaucht![146]
Лиза плохо понимала, о чем так торжествующе шепчет мать, потирая ладони, но все же догадалась о смысле ее слов. Оттого и горело огнем место поцелуя, словно клеймом отметил ее ладонь Дмитриевский несколько мгновений назад.
«…Ежели я окажусь побежденным нынче на Масленицу, вы вправе требовать от меня чего угодно…» — прошелестел в голове голос Александра. И сердце остановилось на миг, когда вспомнилось выражение его глаз. Словно он выложил на игральное сукно не только вероятность попасть под ее волю, пусть и ограниченную одним-единственным желанием. Словно он знал, что ставкой в этой игре была его жизнь…
Глава 13
Сон оборвался внезапно. Задыхаясь, Лиза подскочила в постели. Мокрая от пота, тонкая рубашка неприятно липла к телу. Сердце колотилось в груди как безумное. Резко поднял голову спящий у нее в ногах Бигоша (так однажды назвала щенка Ирина, и новое имя тут же прижилось). Встревоженный ее движением, он даже обиженно пискнул, когда Лиза, ничуть не заботясь о нем, вдруг откинула одеяло и выбралась из постели.
Бледный месяц мягким светом заливал комнату. За окном царило безмолвное спокойствие морозной ночи. Даже собаки затихли на псарне, и сторож не постукивал своей колотушкой, не желая покидать натопленную избушку у ворот. На нетронутом полотне снега меж темных стволов парковых деревьев мерцали еле уловимые глазу искорки. Но Лиза не обратила внимания на это великолепие за окном, как и на щенка, что озабоченно заскулил, не решаясь спрыгнуть с высокой постели.
— Цыц! — прошептала сквозь сон спящая на раскладной кровати Ирина. — Барышню разбудишь, окаянный! А то и барыню… и тогда… ой, не приведи…
Горничная перевернулась с одного бока на другой, и снова раздалось ее тихое сопение, под которое уже привыкла засыпать Лиза. Именно она настояла, чтобы Ирина оставалась на ночь в ее комнате. Пару дней назад в ее сны снова вернулся тот самый кошмар, и присутствие в спальне еще одной живой души немого успокаивало девушку.