Он засуетился, убирая боевые листки.
Суп был такой горячий, что обжигал губы. Комиссар ел с жадностью.
— Можно, товарищ комиссар? — нерешительно спросил, открывая дверь, высокий, рослый санитар с перевязкой Красного Креста на рукаве.
— А, Коваль! — радостно обернулся к нему комиссар. — Жив? Мне уж про тебя рассказывали.
Он с большой нежностью относился к этому рослому, широкоплечему застенчивому парню, с еще совсем детским лицом и голубыми глазами.
— Жив, жив… остався, — медленно, путая украинские слова с русскими, сказал Коваль. — А сейчас вот зашев в вашу санчасть — медикаментов нэ осталось. Так мне доктор ваш дала.
Лицо его побледнело от усталости, он едва держался на ногах, но крепился и, радуясь теплу и домашней обстановке, смущенно улыбался.
— Да ты садись, садись. Поди, голодный.
Ковалю освободили место, и он с удовольствием принялся за еду.
— Еле-еле дошев — упарился. Все по снигу биг, — говорил он, улыбаясь.
— Вот о нем я тебе и говорил, — сказал комиссар Поступаеву. — Сейчас поест, ты и бери его в работу. Он тебе много интересного расскажет. Вот и статья для газеты готова. Тут рядом и садитесь. А ты, Коваль, расскажи о себе. В газету про тебя написать хотят.
— Да я нэ можу, — краснея, смущенно улыбался Коваль.
— Как так не можешь? — удивился комиссар. — Это ведь наш воспитанник, он к нам каждый день заходил, — объяснял он товарищам из опергруппы. — У них в ремонтной роте нет врача, так Коваль остался за главного. — Как чего не знает, к нашей Шиловой бежит. Она его и учит, и медикаментами снабжает, а мы тут с ним беседуем. Ну, давай, давай.
— Ну, хай будэ так…
В комнате стало тихо, слышно было только похрапывание Чарухина. Он двое суток находился в обороне, и комиссар заставил его выспаться.
— Ты расскажи, как раньше жил, а потом, как сейчас на фронте, — подсказал комиссар.
— Ну, чего ж казать?
— Ладно, ладно, не прибедняйся. — Ну, как с батькой жил — расскажи.
— Ну, жилы раньше бидно, — нерешительно начал Коваль. — Было у батькови коняка, хатка, дитэй семь чоловик… Школу я нэ кончил — нэ в чем было ходыть. С двадцать седьмого года батька пишев в колхоз. Там далы тэлэнка, выросла у нас корова. А хлиба мало. Когда було мине годов тринадцать — пишев я в совхоз работать: воду возил, людэй обслугивал. Вот тамочки поработав, батька́ мне и написал: «Приезжай, корова отэлилась». Поихав. А брат мий бригадиром работал. Я на него налегал. Был любитель трахтора. Как увидю его, цельный день просю, чтобы дали попробовать. Как дадут — бежу до матери: далы. Так и нэ сплю всю ночь от радости.
Коваль громко засмеялся. Комиссар, улыбаясь, неотрывно смотрел на парня.
— Ну, что ж, — ободрился Коваль. — С тридцать третьего году взял меня брат до себя прахтихантом. Я пишев до его бригады. Заправлял трахтор, перемувал части карасином, а потим сталы меня понемногу сажать за руль и приказывают:
— Езжай! Тилько не останавливайся!
А я еду и все боюсь: а вдруг как остановится. А как его дальше пустить — и нэ знаю.
Бобров громко захохотал. Комиссар сердито посмотрел на него.
— Ну, понял я трахтор. Вин в меня вошел враз. Помощником поставилы. Сам стал работать. А в тридцать восьмом году в армию. Зачалы нас разбивать. Кто куда, — кого хымиком, кого водителем, кого писарем. Мне и говорят: «Ты санитаром пойдешь? Доволен?» — «Доволен». В лагерях був лазарет, в нем больные. Нравится мине это дило. Я дежурив, чтобы у больных вода була, пол мыл. Налегал я, чтоб мене училы. Восимь мисяцев я учився грамоте и санитарное дило по книжке наизусть изучив. В комсомол туточки и вступил. Був у нас помполит. Вин меня и подготовлял. Вот и все.
— Ишь, как легко думаешь отделаться, — засмеялся комиссар: — Не выйдет. А про фронт тебе рассказать нечего?
— Про фронт? — переспросил Коваль. — Да, ну, — приехав до нас воентехник, зачитав приказ. Потим мы вышли в оборону. Впереди нас еще часть стояла. Нарыли в снигу окопы и залеглы на всю ночь. Утром завтрак привезлы горячий. По очереди ползалы до кухни. Финны кругом обстреливают, головы нэ пиднять. А мне без внимания. Нэ боявся я ничого. Политрук и говорит: «Убьют тебя, некому будет перевязывать раненых». — «Ни, я буду остэрегаться». Пришев с завтрака, залиг в окоп, а уж вторая смена идет обратно. Дивлюсь — упал боец Морозов. Я до его побиг.
— Ты жив? — спрашиваю.
— Жив.
— Где поранен?
— А у его разрывная пуля кость в плече побила. Я ему ножницами одежду разризав и зачал перевязывать. Растерялся маленько, но держусь. Морозов спрашивает: