— Товарищ комиссар, оперативная сводка Ленинградского округа! Только что принял, — сказал Поступаев.
— «На Карельском перешейке в результате успешных действий наших войск», — начал читать комиссар, — «захвачено тридцать два оборонительных укрепленных пункта, из них двенадцать железобетонных артиллерийских сооружений. Захвачено двести тридцать пулеметов, восемьдесят два орудия. Противник, не выдержав натиска наших частей, отходит, неся большие потери».
Чем дальше он читал, тем сильнее охватывало его волнение. Ему самому захотелось громко разговаривать, смеяться. С особым удовольствием выговаривал он цифры и каждый раз, делая паузу, победоносно оглядывал радостно улыбающихся товарищей.
— Двести тридцать пулеметов! — возбужденно кричал Покровский. — Вот это — да!
— А восемьдесят два орудия? — подхватил Чарухин.
Все говорили, не слушая друг друга, и утихомирились только, когда кто-то из прихожей удивленно приоткрыл дверь.
— Побегу, вывешу на доску, — решил Поступаев, — пусть все читают.
— Надо дать знать в оборону, — сказал комиссар Бодрову. — Наладь это дело. Разошли ребят, дай знать политрукам.
— А сегодня веселый день, — сказал Покровский одевавшемуся комиссару. — Ишь, как с утра шпарят. Под такую музыку да вступать в партию — не всякому дано.
День действительно был звонкий. Предутренний туман разошелся, и на голубом, чистом небе виднелись летевшие на север самолеты.
— Как медленно двигаются — перегружены, — сказал Бодров. — А «Мария Ивановна» что делает? Вот разрезвилась, без перерыву ухает.
«Марией Ивановной» бойцы прозвали пушку, стоящую у перекрестка дорог.
С линии обороны доносился гул и перекатная стрельба. Только у церкви и в стороне высотки, где стояла рота Захарова, было тихо.
Чтобы сократить путь, комиссар с Бодровым пошли по тропке за баньку, но как только вышли на ровную прогалину, над ними засвистели пули… Бодров пригнулся и прямо по целине побежал к лесу.
— Сюда! — звал он комиссара и, когда тот догнал его, взволнованно сказал: — Вчера тут еще не простреливали, а сегодня где-то кукушка, видно, засела.
Они вышли на обычную дорогу и пошли по ней. У конца, в небольшом перелеске, стояла тщательно замаскированная батарея. От нее во все стороны шли прорытые в снегу хода.
— Вы как за батарею зайдете — полегче, — сказал дозорный артиллерист. — А то финны заметят — сейчас же стрелять начнут.
Батарея молчала, видимо, не желая раньше времени обнаруживать себя.
Комиссар и Бодров быстро пробежали небольшую открытую лощинку, одним концом упирающуюся в занятую финнами дорогу. На опушке леса стояла покривившаяся старая банька.
Комиссар зашел внутрь. Со свету в темноте сначала ничего не было видно, потом он рассмотрел нары со спящими на них людьми и затухшую печку с котлом.
— Кто дневальный? Почему печь не горит? А ну, затапливай в два счета. Разве тут заснешь? Какой же это отдых?
По приказанию комбата сюда через определенные промежутки времени приходили бойцы отдохнуть и согреться. Кто-то спросонья стонал, кто-то бормотал что-то неразборчиво, прикрыв голову поднятым воротником.
С нар соскочил боец и начал разжигать печь.
— Трое суток не спал, товарищ комиссар, — оправдывался он. — Печка все время горела. А тут вот не заметил, как уснул.
Комиссар с Бодровым заглядывали во все землянки. В одной из них, прямо в вырытой ямке, горел небольшой костер. Вокруг огня в дыму сидели бойцы.
— Ну, и устроились, — кашляя и щуря глаза, сказал комиссар, — Да разве так можно?
— Ничего, мы уж привыкать начали, товарищ комиссар, — ответил боец.
Все встали.
— Привыкать, привыкать… А кому это нужно? Скажите старшине, чтобы послал кого-нибудь в батальон за печкой с трубой. Надо жилище по-хозяйски устраивать, — и вдруг заметил измазанное копотью лицо бойца: — Что ж, не моетесь? А ну-ка, товарищ, в два счета в баню! Только чтобы через тридцать минут назад вернуться.
Комиссар вышел из землянки.
— Надо посылать людей в баню. Ну, хоть маленькими группами. Они там и помоются и обогреются. Ведь от таких морозов можно совсем окоченеть, — сказал он Бодрову и, увидя командира роты Капустина, махнул ему рукой.
— Почему ночью не пошел домой отдохнуть?
— Я не устал, товарищ комиссар, — вытянулся лейтенант.
— То есть как не устал? — сердитым тоном перебил его комиссар. — Три дня без сна и не устал?
— Да и бойцов было боязно оставлять одних. Уж очень подозрительно сегодня финны молчали, — оправдывался Капустин.