— Чтобы больше этого не было. Я тебе разрешил отдыхать. А нужно будет, и пять суток без отдыха просидишь здесь. Отправляйся сейчас же спать. Ты хороший командир, товарищ Капустин, и нужно беречь таких, — добавил комиссар мягче. У комроты заблестели глаза. — Слыхал, что на Карельском?
— Слыхал, товарищ комиссар. Здорово. Нам бы так надо!
Чтобы пробраться к первой линии окопов, надо было пробежать через поредевший лесок.
— Иди, приготовь все к заседанию, — приказал комиссар Бодрову.
Делая перебежки и не спуская глаз с темнеющего леска, где находились финны, он добрался до передовой линии.
У двух сросшихся деревьев, в снежном, тщательно замаскированном окопе примостился Худяев со своим «максимом». На пулеметчике был белый халат, на голове такого же цвета полукруглая каска.
— Как дела? — издали крикнул комиссар.
— Все в порядке. Вы пригнитесь, пригнитесь побольше.
Когда комиссар подошел к нему, Худяев указал на финскую сторону:
— Вот смотрю, смотрю и никак не пойму: то ли финны, то ли нет…
Прямо перед глазами, за ровной снежной целиной, у леска проходила перерезанная финнами дорога на Сальми. На ней чернело несколько машин, наскочивших на мины.
— За машины смотрите, там у деревьев — бугорки. Это их землянки. — Так вон у крайней — куст ли шевелится, или кто-то прячется в белом халате. Никак не пойму. Может быть, кукушка, а может, разведчик.
— А оттуда стреляют?
— Нет, притаились. Слева вот постреливают: пустят очередь из автомата и замолчат.
Недалеко за леском начали рваться бомбы, над верхушками деревьев поднялись темные, густые клубы дыма.
— Это наши самолеты бомбят, — с облегчением сказал Худяев. — Я за утро их штук сто насчитал.
Вслед за «Марией Ивановной» забила и молчавшая до сих пор батарея, стоящая у самой линии обороны, и снаряды начали рваться на опушке леска, где находились финны.
Видно было, как высоко вздымались снежные столбы, комья взорванной земли, и, падая вниз, сбивали верхушки деревьев. Несколько снарядов разорвалось под соснами. Деревья рухнули на землю.
— Здорово! — с восторгом крикнул Худяев.
По всему фронту загремела торопливая, гулкая стрельба. Она шла с финской стороны и мгновенно перекинулась на линию обороны. Из блиндажей, пригибаясь, бежали в окопы бойцы.
Комиссар пошел по снежному ходу к землянке, в которой должно было состояться заседание партбюро.
Вход в землянку был очень узок. Надо спрыгнуть вниз, затем нагнуть голову, чтобы не удариться о бревно, и только тогда залезать внутрь.
Еще сверху комиссар слышал голос Бодрова. Он рассказывал о победах на Карельском перешейке.
Люди сидели вплотную на земле около круглой железной печурки. Все потеснились и дали место комиссару.
— Холодно, товарищи, — сказал кто-то. — Надо бы еще дров подложить.
Бодров быстрым движением вытащил трубу из печки и в открывшуюся небольшую круглую дыру стал бросать тонкие поленца дров. Дым разошелся по землянке, щипал глаза и вызывал кашель.
— Прямо по последнему слову техники, — иронически сказал комиссар, вытирая слезящиеся глаза.
Бодров водворил трубу на место. Все вытащили кисеты и закурили, продолжая слушать Бодрова.
А в небе над землянкой гудели самолеты, сюда доносился беспрестанный стук пулеметов. Совсем близко завизжала мина, и, сдерживая дыхание, люди застыли в тревожном ожидании. Мина разорвалась в глубине леса за землянкой.
— Ну, что ж, начнем, — сказал молчаливый, замкнутый политрук Разумов, искоса взглянув на комиссара.
— Давай, давай, Бодров. Нельзя сейчас людей надолго отрывать.
— Вот и Сухарев, — сказал Бодров. — Ну, что ж, начнем с него.
— Садись, товарищ, — сказал Чарухин и потеснился, чтобы дать Сухареву место.
Но Сухарев не сел, он остался стоять, вытянувшись, как в строю, и приставив винтовку к ноге. Он взволнованно смотрел на Бодрова, и его худощавое обветренное лицо было торжественным и строгим.
Заседание началось.
Сухарев отрывисто, точно рапортуя, скупо и сдержанно рассказал свою биографию.
— Ты нам расскажи, что в армии делал, — задал ему вопрос Бодров.
— В армии?
Это был самый трудный для Сухарева вопрос. Ведь он не участвовал в боях, не ходил в атаки, не забрасывал врага гранатами. Он только относил письма и пакеты.
Он стоял, переступая с ноги на ногу, и не находил слов.
— Чего ж его о работе спрашивать? — сказал комиссар. — Вчера все читали заметку о Сухареве в стенгазете. Простой советский человек, — честный и преданный. Предлагаю принять его в кандидаты. Я уверен, он оправдает наше доверие.