— Ты что это? — сразу подскочил Чарухин. — Откуда барахла набрал?
— На чердаке. А что? Хороши? — поспешно спросил Бобров, посматривая на причудливые воланы и прошивки. — Ты как, Чарухин, думаешь, подойдет? Мне сейчас доктор все по фигуре приладила. Вечер тут устраиваем, — объяснил он незнакомому худощавому парню, с которым сидел Чарухин, — частушки будем петь. Вот тебе и наряд.
Все втроем с интересом разглядывали необычайный наряд с длинным шлейфом и сейчас же стали облачать в него Боброва.
— Ну, как идут дела? Репетиция прошла? — с увлечением расспрашивал Чарухин. — Да ты посмотри, Колька, вот красота, — выкрикивал он.
— Иди на репетицию, а то опоздаешь, — захлебывался смехом Чарухин, подталкивая Боброва.
— Да что ты. Она уже кончилась, — сразу изменял тон Бобров. — Вот завтра будет генеральная, а после завтра… Побегу погляжу, там комиссар репетирует с Захаровым. Ну, и стихотворение же он написал. А ты спи, спи. Через два часа заседание президиума комсомола. Тогда я тебя разбужу.
— Может быть, действительно соснуть? — обернулся Чарухин к Кольке. — Э, да и у тебя глаза слипаются. Давай, ложись рядом со мной. Тебе же сегодня в ночь обратно выходить, да и мне в оборону надо.
Бобров ушел, они расположились рядом на койках и сейчас только почувствовали, как им хочется спать.
Укладываясь поудобнее, Чарухин нащупал под подушкой небольшой пакет. Перед уходом в оборону он второпях положил сюда свою только что полученную от фотографа автобата карточку и совсем забыл об этом. Теперь он ее вытащил и снова стал разглядывать.
— Не спишь? — тихо спросил он Кольку и протянул ему карточку.
— Хорошо, — одобрительно сказал Колька.
Перекинувшись еще несколькими фразами, оба заснули.
Чарухин проснулся от громкого шума. Кольки уже не было, комната была полна народа, и около сидящего в кресле комиссара стоял кто-то в широком белом маскхалате.
— Да ты уж расскажи еще раз всем, с начала, — сказал комиссар.
Чарухин с недоумением разглядывал толстого, неуклюжего человека. «Да ведь это же Садков, — подумал он, с удивлением вслушиваясь в знакомый раскатистый голос. — Только уж больно толст в этом наряде».
— Значит, идем мы втроем в разведку, — рассказывал Садков, — все спокойно. Подошли к самой верхней дороге — из-за перелеска нас не видать… Повстречали дозорного, он и говорит: «Вот на дороге, там, где финны, — наша машина разбитая. Уж сколько дней приглядываюсь: шофера не видать — убили, должно быть. А в машине груз какой-то. Наши ребята пробовали сунуться — финны не подпускают. А как финны туда лезут — мы не допускаем. Но что же тут делать? А ночка темная. Завернулся я в белый халат, лег на снег и с одного бока на другой переворачиваюсь, с одного бока на другой. Подлез к машине. Не помню уж, как на ноги встал и рукой зашарил — что там внутри лежит? Чую, мешки какие-то кожаные. Через силу один вытащил. Гляжу: почта. Мать ты моя родная. Ведь с такими мешками по лесу не попрешь, а по дороге не потащишь — темные они, заметные… А бросить нельзя. Письма-то каждый дожидается… Разве такое добро бросать можно? Подумали, подумали, да скорей обратно.
— Да зачем же обратно?
— Вот попросили комбата, чтобы он дал нам машину. Доехали по новой дороге до развилки, машину остановили, а сами уселись под елкой и давай планы строить. И так, и сяк. Все не хорошо. Если финны огонь по машине откроют, наши с обороны тоже будут по ней стрелять… Не в лоб, так по лбу. Расставил я ребят на бугорке и говорю: «Время от времени в сторону финнов гранаты бросайте. Они по вас стрелять будут, а я низинкой проползу». Так и сделали. Финны по ребятам стреляют, наши по финнам из обороны бьют, а я мешок за мешком из машины выбрасываю. Перевязал их длинной веревкой, да снова отполз к дозорному. Вот тут мы с ним за веревку стали тянуть и рыбку выловили. А мешки-то темные, по снегу видать, что движутся. Ну, финны и начали по ним стрелять. Три мешка прострелили, газеты немного попортили. Ну, это неважно. Потом бойцы помогли их в машину стащить, — закончил он.
Садков улыбался, с гордостью оглядывая свою неуклюжую в белом халате фигуру. Вдруг он опустил руки по швам и отчетливо отрапортовал:
— Товарищ комиссар, мешки с письмами и газетами благополучно доставлены в автобат…
— Смотри, Чарухин, что твои комсомольцы делают, — усмехнулся комиссар. — Надо все это свезти на остров, в полевую почтовую станцию. Хорошо у вас, ребята, головы варят. Доложу по командованию. Спасибо от всех бойцов.