К моему двадцатипятилетию
Я жил. И всё не раз тонуло
И возникало вновь в душе.
И вот мне двадцать пять минуло,
И юность кончилась уже.
Мне неудач теперь, как прежде,
Не встретить с лёгкой головой,
Не жить весёлою надеждой,
Как будто вечность предо мной.
То есть, что есть. А страсть и пылкость
Сойдут, как полая вода…
Стихи в уме, нелепость ссылки
И неприкаянность всегда.
И пред непобеждённым бытом
Один, отставший от друзей,
Стою, невзгодам всем открытый,
Прикован к юности своей.
И чтоб прижиться хоть немного,
Покуда спит моя заря,
Мне надо вновь идти в дорогу.
Сначала. Будто жил я зря.
Я не достиг любви и славы,
Но пусть не лгут, что зря бродил.
Я по пути стихи оставил,
Найдут — увидят, как я жил.
Найдут, прочтут — тогда узнают,
Как в этот век, где сталь и мгла,
В груди жила душа живая,
Искала, мучилась и жгла.
И если я без славы сгину,
А все стихи в тюрьме сожгут, —
Слова переживут кончину,
Две-три строки переживут.
И в них, доставив эстафету,
Уж не пугаясь ничего,
Приду к грядущему поэту —
Истоком стану для него.
* * *
Стопка книг… Свет от лампы… Чисто…
Вот сегодняшний мой уют.
Я могу от осеннего свиста
Ненадолго укрыться тут.
Только свист напирает в окна.
Я сижу. Я чего-то жду…
Всё равно я не раз промокну
И застыну на холоду.
В этом свисте не ветер странствий
И не поиски тёплых стран,
В нём холодная жуть пространства,
Где со всех сторон — океан.
И впервые боюсь я свиста,
И впервые я сжался тут.
Стопка книг… Свет от лампы… Чисто…
Притаившийся мой уют.
В трудную минуту
Хотеть. Спешить. Мечтать о том ночами!
И лишь ползти… И не видать ни зги…
Я, как песком, засыпан мелочами…
Но я ещё прорвусь сквозь те пески!
Раздвину их… Вдохну холодный воздух…
И станет мне совсем легко идти —
И замечать по неизменным звёздам,
Что я не сбился и в песках с пути.
* * *
Всё это чушь: в себе сомненье,
Безволье жить, — всё ссылка, бред…
Он пеленой оцепененья
Мне заслонил и жизнь, и свет.
Но пелена прорвётся с треском.
Иль тихо стает, как слеза.
В своей естественности резкой
Ударит свет в мои глаза.
И вновь прорвутся на свободу
И верность собственной звезде,
И чувство света и природы
В её бесстрашной полноте.
* * *
Поэзия не страсть, а власть.
И потерявший чувство власти
Бесплодно мучается страстью,
Не претворяя эту страсть.
Меня стремятся в землю вжать.
Я изнемог. Гнетёт усталость.
Власть волновать, казнить, прощать —
Неужто ты со мной рассталась?
Лёгкость
За книгой Пушкина
Всё это так:
неправда,
зло,
забвенье…
Конец его друзей (его конец).
И столько есть безрадостных сердец,
А мы живём всего одно мгновенье.
Он каждый раз об это разбивался:
Взрывался… бунтовал… И — понимал.
И был он лёгким.
Будто лишь касался,
Как будто всё не открывал, —
а знал.
А что он знал?
Что снег блестит в оконце.
Что вьюга воет. Дева сладко спит.
Что в пасмурные дни есть тоже солнце —
Оно за тучей
греет и горит.
Что есть тоска,
но есть простор для страсти,
Стихи
и уцелевшие друзья,
Что не теперь, так после будет счастье,
Хоть нам с тобой надеяться нельзя.
Да! Жизнь — мгновенье,
и она же — вечность.
Она уйдёт в века, а ты — умрёшь,
И надо сразу жить —
и в бесконечном,
И просто в том,
в чём ты сейчас живёшь.