Читать онлайн "На скосе века" - Коржавин Наум Моисеевич - RuLit

Веет ветер над вьюжными теми широтами, Где, устав от насущной тоски о своём, Мы с тобою поднимемся над пулемётами И, взглянув далеко, упадём и умрём. Мне, пожалуй, не надо удела счастливее, Чем суметь, покидая предел нелегко Мира, светлого, трудного, несправедливого, На прощанье взглянуть далеко-далеко.

1952

Всё, с чем Россия в старый мир врывалась, Так, что казалось, что ему пропасть, — Всё было смято… И одно осталось: Его неограниченная власть. Ведь он считал, что к правде путь — тяжёлый, А власть его сквозь ложь к ней приведёт. И вот он — мёртв. До правды не дошёл он, А ложь кругом трясиной нас сосёт. Его хоронят громко и поспешно Ораторы, на гроб кося глаза, Как будто может он из тьмы кромешной Вернуться, всё забрать и наказать. Холодный траур, стиль речей — высокий. Он всех давил и не имел друзей… Я сам не знаю, злым иль добрым роком Так много лет он был для наших дней. И лишь народ, к нему не посторонний, Что вместе с ним всё время трудно жил, Народ в нём революцию хоронит, Хоть, может, он того не заслужил. В его поступках лжи так много было, А свет знамён их так скрывал в дыму, Что сопоставить это всё не в силах — Мы просто слепо верили ему. Моя страна! Неужто бестолково Ушла, пропала вся твоя борьба? В тяжёлом, мутном взгляде Маленкова Неужто нынче вся твоя судьба? А может, ты поймёшь сквозь муки ада, Сквозь все свои кровавые пути, Что слепо верить никому не надо И к правде ложь не может привести.

Март 1953

Я не был никогда аскетом И не мечтал сгореть в огне. Я просто русским был поэтом В года, доставшиеся мне. Я не был сроду слишком смелым. Или орудьем высших сил. Я просто знал, что делать. Делал, А было трудно — выносил. И если путь был слишком труден, Суть в том, что я в той службе служб Был подотчётен прямо людям, Их душам и судьбе их душ. И если в этом главный кто-то Откроет ересь — что ж, друзья! Ведь это всё — была работа. А без работы — жить нельзя.

1954

Уютный дом, а за стеною вьюга, И от неё слышнее тишина… Три дня не видно дорогого друга. Два дня столица слухами полна. И вдруг зовут… В передней — пахнет стужей. И он стоит, в пушистый снег одет… — Зачем вы здесь? Входите же… Бестужев!.. — И будто бы ждала — «Прощай, Анет!..» Ты только вскрикнешь, боль прервёт дыханье, Повиснешь на руках, и — миг — туман… И всё прошло… А руки — руки няни… И в доме тишь, а за окном — буран. Над всем висит и властвует беда. Ушёл прямой, уверенный, любимый, И ничему не сбыться никогда. И потекут часы тяжёлых буден… Как страшно знать, что это был конец. При имени его, весёлом, — будет Креститься мать и хмуриться отец. И окружат тебя другие люди, Пусть часто неплохие — что с того? Такой свободы строгой в них не будет, Весёлого не будет ничего. Их будет жалко, но потом уныло Тебе самой наедине с судьбой. Их той тяжёлой силой придавило, С которой он вступал как равный в бой. И будет шёпот в мягких волнах вальса. Но где ж тот шёпот, чтобы заглушил «Прощай, Анет!..» и холод, что остался, Ворвавшись в дверь, когда он уходил… Ты только через многие недели Узнаешь приговор… И станешь ты В снах светлых видеть: дальние метели, Морозный воздух, ясность широты. В кибитках, шестернёю запряжённых, Мимо родных заснеженных дубрав Вот в эти сны ко многим едут жёны… Они — вольны. Любимым — нету прав, Но ты — жива, и ты живёшь невольно. Руки попросит милый граф-корнет. Что ж! Сносный брак. Отец и мать — довольны. И всё равно: «Прощай!.. Прощай, Анет…» И будет жизнь. И будет всё как надо: Довольство, блеск, круженье при дворе… Но будет сниться: снежная прохлада… Просторный воздух… сосны в серебре.