Муть на сердце, но в мыслях — строго:
Всё издержки, на солнце пятна.
Минут годы. В конце дороги
Что-то станет и им понятно.
Нет, не то, что за гонку в небыль
Так взимается неустойка…
Лишь одно: штурмовали небо —
Взяли лагерную помойку…
Но и это поймут не скоро,
Хоть и боль будет жечь упрямо:
Как же так — сажать без разбору
Коммунистов и Мандельштама?
Тех, кто полон лишь сам собою,
С храбро шедшими в бой за братство…
Святотатство!..
Но дух наш стоек.
И комбриг снесёт святотатство.
Он не сдастся… Но всё на свете
Вдруг ощерится неприятно.
И в Испанию он уедет —
Снова видеть врага понятным…
И забыть про те казематы,
Где и нынче идут дознанья.
Где, быть может, его ребята
На него дают показанья.
Растворить в пулемётном треске
Подозренья и основанья.
И погибнет он под Уэской,
Страшной правды не сознавая.
Веря в то же: в свои-чужие,
В то же право силы рабочей,
Той, которой поэты в России
Не нужны, а квартиры — очень!
И не будет знать, умирая,
Что и тут зря вставал он грудью:
Что рабочие проиграют,
Но потом будут жить как люди…
Что без власти его оружья
И без веры его могучей
Было б всюду никак не хуже, —
А как правило, всё же лучше.
И что очень давно всё это, —
Как ни крой буржузность лиры, —
Было ясно душе поэта,
Им гонимого из квартиры.
Что игралась другая драма.
И в её исчисленье строгом
Эта комната Мандельштама —
Чья-то луковичка перед Богом.
Надежда
Нет, не сама стопы направила
Ты в эту тьму — волос не рви.
Была проиграна ты дьяволу
Во имя Света и Любви.
То дальний блеск, то лужи строек лишь…
Да знал ли тот игрок шальной,
С кем и на что играл — и проигрыш
Какой оплачивал ценой.
Не знал… Но верил в даль, в движение.
И в споре с веком и судьбой
Полёт души и напряжение
Всю жизнь поддерживал борьбой.
Теперь глядит глазами шалыми,
Как бьётся, ужаса полна,
В когтях чертей страна усталая,
Проигранная им страна.
И на душе-то — ох не весело.
Но есть надежда — Божий суд.
Где с подписью его все вексели,
Как при мошенстве, — не учтут.
* * *
Простите все, кого я не любил.
Я к вам несправедлив, наверно, был.
Мне было мало даже красоты
Без высоты и строгой простоты.
Мой суд был строг… Но даже след сгорел
Высот, с которых я на вас смотрел.
К чему тот суд? Теперь, как вы, и я
Стою в конце земного бытия.
И вижу вас… Как я, кто вас судил, —
В свой страшный век доживших до седин.
Ему плевать, что думал кто о ком, —
Всех, как клопов, морил он кипятком.
И, как картошку, пёк в своей золе,
Но, как и я, вы жили на земле.
И извивались каждый день и час.
Я ж красоту любил — судил я вас…
А если б не судил — то кем бы был?..
Простите все, кого я не любил.
* * *
Дни идут… а в глазах — пелена.
Рядом гибнет родная страна.
Мало сил… Всё тусклей боль и стыд.
Я кричу, а душа не кричит.
Я свой крик услыхать не могу,
Словно он — на другом берегу.