Пожалуй, не мог и предвидеть тогда
Ты образования наций.
И умер, измену в душе затая,
В ней видя мечту и свободу…
Сегодня сияет икона твоя
На празднике дружбы народов.
Сегодня плакаты и флаги вокруг,
И, ясные в творческом рвенье,
Несут кандидаты словесных наук
Эмблемы воссоединенья.
А я не нуждаюсь в поддержке твоей —
Ведь я навсегда возвеличил
Не дружбу народов, а дружбу людей
Без всяких народных различий.
Сегодня лишь этого требует век,
Другие слова — обветшалы…
А ты был, Богдан, неплохой человек,
И ты ни при чём здесь, пожалуй.
Ёж и заяц
Почти басня
Что благородны львы — молва несправедлива.
В них благородного — одна лишь только грива.
Ну, а клыки и когти? — Нет, поверь:
Тот царь зверей — обычный хищный зверь.
В одном лесу лев как-то околел:
Зайчатины, должно быть, много съел.
А было завались её — скрывать не стану.
Лев заготавливал её согласно плану,
Что сам волкам спускал.
И волки рыскали в лесах и между скал,
Чтоб — буде заяц вдруг объявится где близко —
Схватить и приволочь и получить расписку.
Пять зайцев за квартал! —
А нет — плати натурой:
Под барабанный бой навек простись со шкурой.
Те ж зайцы, что спаслись, таясь по перелескам,
Потом являлись сами — по повесткам.
Ведь зайцы мясом чувствуют эпоху
И знают: план — закон, а вне закона — плохо.
Лев так бы зайцев и доел,
Да околел.
Куда это ведёт, всем скоро стало ясно,
Бить зайцев запретили за напрасно.
Раз после этого, травы едва касаясь,
Чрез безопасный лес пёр уцелевший заяц.
И вдруг ему навстречу ёж.
— Здорово, заяц! Как живёшь?
Вам, говорят, теперь полегче малость стало…
(Ёж больше жил в норе, и слыл он либералом.)
Вас, говорят, теперь не бьют?
— Да нет, не густо!
Ни за что — это так. Но треплют за капусту.
Да и потом сказать: живи!.. А что за счастье?
Ни блеска нет теперь, ни трепета, ни власти.
И охамел вокруг народ.
Бесштанный соловей что хочет, то поёт.
Любой — хотишь туда, хотишь сюда подайся…
Что благородны львы — выдумывают зайцы.
Арифметическая басня
Чтобы быстрей добраться к светлой цели,
Чтоб все мечты осуществить на деле,
Чтоб сразу стало просто всё, что сложно,
А вовсе невозможное возможно, —
Установило высшее решенье
Идейную таблицу умноженья:
«Как памятник — прекрасна. Но для дела
Вся прежняя таблица устарела.
И отвечает нынче очень плохо
Задачам, что поставила эпоха.
Наука объективной быть не может —
В ней классовый подход всего дороже.
Лишь в угнетённом обществе сгодится
Подобная бескрылая таблица.
Высокий орган радостно считает,
Что нам её размаха не хватает,
И, чтоб быстрее к цели продвигаться,
Постановляет: «Дважды два — шестнадцать!»
…И все забыли старую таблицу.
Потом пришлось за это поплатиться.
Две жизни жить в тоске и смертной муке:
Одной — на деле, а другой — в науке,
Одной — обычной, а другой — красивой,
Одной — печальной, а другой — счастливой,
По новым ценам совершая траты,
По старым ставкам получать зарплату.
И вот тогда с такого положенья
Повсюду началось умов броженье.
И в электричках стали материться:
«А всё таблица… Врёт она, таблица!
Что дважды два? Попробуй разобраться!..»
Еретики шептали, что пятнадцать.
Но, обходя запреты и барьеры,
«Четырнадцать!» — ревели маловеры.
И всё успев понять, обдумать, взвесить,
Объективисты объявляли: «Десять».