Танька, Танечка, Таня! Такое печальное дело!Как же ты допустила, что вышла такая беда?Ты же их не любила, ведь ты же другого хотела.Почему ж ты молчишь? Почему ж ты молчала тогда?Как же так оказалось: над всеми делами твоимиНеизвестно в какой трижды проклятый месяц и годПуть, открытый врагам, — эта хитрая фраза: «во имя» —Мол, позволено всё, что, по мысли, к добру приведёт.Зло во имя добра! Кто придумал нелепость такую!Даже в страшные дни, даже в самой кровавой борьбеЕсли зло поощрять, то оно на земле торжествует —Не во имя чего-то, а просто само по себе.Все мы смертные люди. Что жизни — все наши насилья?Наши жертвы за счёт ослеплённых ума и души!Ты лгала — для добра, но традицию лжи подхватили.Те, кто больше тебя был способен к осмысленной лжи.Все мы смертные люди. И мы проявляемся страстью.В нас, как сила земная, течёт неуёмная кровь.Ты любовь отрицала для более полного счастья.А была ль в твоей жизни хотя бы однажды любовь?Никогда. Ты всегда презирала пустые романы.Вышла замуж. (Уступка — что сделаешь: сила земли.)За хорошего парня… И жили без всяких туманов.Вместе книги читали, а после и дети пошли.Над детьми ты дрожала… А впрочем — звучит как легенда —Раз потом тебе нравился очень, без всяких причин,Вопреки очевидности, — худенький, интеллигентныйИз бухаринских мальчиков красный профессор один.Ты за правые взгляды ругала его непрестанно.Улыбаясь, он слушал бессвязных речей твоих жар.А потом отвечал: «Упрощаете вещи, Татьяна!»И глядел на тебя. Ещё больше тебя обожал.Ты ругала его. Но звучали слова как признанья.И с годами бы вышел, наверно, из этого толк.Он в политизолятор попал. От тебя показанийСамых точных и ясных партийный потребовал долг.Дело партии свято. Тут личные чувства не к месту.Это сущность. А чувства, как мелочь, сомни и убей.Ты про всё рассказала задумчиво, скорбно и честно.Глядя в хмурые лица ведущих дознанье людей.Что же — люди как люди. Зачем же, сквозь эти «во имя»Проникая в сомнений неясных разбуженный вал,Он глядел на тебя, добрый, честный, глазами роднымиИ, казалось, серьёзный и грустный вопрос задавал.Ты ответить ему не могла, хоть и очень хотела.Фразы стали пусты, и ты стала немой, хоть убей.Неужели же мелочь — интимное личное дело —Означало так много в возвышенной жизни твоей?Скоро дни забурлили в таинственном приступе гнева.И пошли коммунисты на плаху, на ложь и позор.Без различья оттенков: центральных, и правых, и левых —Всех их ждало одно впереди: клевета и топор.Ты искала причин. Ты металась в тяжёлых догадках.Но ругала друзей, повторяла, что скажет печать…«Было б красное знамя… Нельзя обобщать недостатки.Перед сонмом врагов мы не вправе от боли кричать…»Но сама ты попала… Обиды и мрачные думы.Всё прощала. Простила. Хоть было прощенье невмочь.Но когда ты узнала, что красный профессор твой умер,Ты в бараке на нарах проплакала целую ночь.Боль, как зверь, подступала, свирепо за горло хватала.Чем он был в твоей жизни? Чем стал в твоём бреде ночном?Жизнь прошла пред тобой. В ней чего-то везде не хватало.Что-то выжжено было сухим и бесплодным огнём.Ведь любовь — это жизнь. Надо жить, ничего не нарушив.Чтобы мысли и чувства сливались в душе и крови.Ведь людская любовь неделима на тело и душу.Может, все коммунизмы — одна только жажда любви.Так чего же ты хочешь? Но мир был жесток и запутан.Лишь твоё комсомольство светило сквозь мутную тьмуПрежним смыслом своим, прочной памятью… Вот потому-то,Сбросив лагерный ватник, ты снова рванулась к нему.Ты сама заявляешь, что в жизни не всё ещё гладко.И что Сталин — подлец: но нельзя ж это прямо в печать.Было б красное знамя… Нельзя обобщать недостатки.Перед сонмом враговмы не вправе от боли кричать.Я с тобой не согласен. Я спорю. И я тебя донял.Ты кричишь: «Ренегат!» — но я доводы сыплю опять.Но внезапно я спор обрываю. Я сдался. Я понял —Что борьбе отдала ты и то, что нельзя ей отдать.Всё: возможность любви, мысль и чувство, надежду и совесть, —Всю себя без остатка… А можно ли жить без себя?…И на этом кончается длинная грустная повесть.Я её написал, ненавидя, страдая, любя.Я её написал, озабочен грядущей судьбою.Потому что я прошлому отдал немалую дань.Я её написал, непрерывной терзаемый болью, —Мне пришлось от себя отрывать омертвевшую ткань.