- И я автомат удержу. Штыком вскользь распороло мышцы ниже локтя.
- Рад, братцы, рад, что вы живы, очень рад!..
Я действительно почувствовал, как близки и дороги мне эти люди, с которыми несколько дней назад не был даже знаком.
Стольников, вернувшийся из третьего взвода, сообщил, что у Папченко в строю осталось 17 человек. У Калинина и Валежникова - 68 да минометчики. Всего наберется человек девяносто. Это, как я убедился на собственном опыте, большая сила. Значит, рота сохранила боеспособность. "Так что еще повоюем!" - мелькнула у меня мысль.
- Сколько людей потеряли, командир! - горестно восклицал политрук. Сколько людей! А станцию так и не взяли..."Как же так, командир?
Что я мог ответить? Фашисты потеряли намного больше.
Постарался утешить Стольникова. Но разве можно найти слова, способные умерить горе утраты боевых товарищей, с которыми успели сродниться в боях?! Для каждого из нас первый бой, вид первых убитых и раненых - серьезное потрясение. Ко многому привыкаешь на войне, но к смерти товарищей привыкнуть невозможно. Только что они вместе с тобой радовались успеху, еще четверть часа назад дружески улыбались, мы называли их по имени, и вот уже лежат они, бездыханные, иногда изуродованные так, что невозможно узнать, как не узнать веселого и обаятельного Василия Сероштана в обезображенном взрывом трупе.
Мы сидим над ним и все еще не верим, что больше не услышим его задорного голоса. Рядом с Сероштаном Хома Сусик. Федя долго ползал по лугу, прежде чем отыскал его под трупом довольно плотного фашиста. "Сколько пережито вместе! - с грустью думал я. - Сколько раз ты, Василь, отводил от меня смерть!"
Посыльный комбата передал: "Закрепиться на достигнутом рубеже". Охрименко, радуясь передышке, незамедлительно организовал доставку в роту припрятанных где-то термосов с обедом. Поручаю ему любой ценой раздобыть патроны и гранаты, и с политруком отправляемся к командиру батальона. Мы нашли его на совершенно разрушенном танками командно-наблюдательном пункте. Старший лейтенант Грязен, поправляя бинт на голове, приказал доложить о состоянии роты. Узнав о потерях, тяжело вздохнул:
- Могло быть хуже, если бы одновременно с танками на позиции ворвалась пехота.
- Товарищ комбат! - заговорил раздраженно Стольников. - Нельзя же идти в атаку, когда система огня противника не подавлена, когда фашистские пулеметы не дают головы поднять...
- Товарищ политрук, - досадливо поморщился Грязев, - запомните: чтобы надежно подавить огневую систему противника, надо не двадцать орудий и минометов на километр фронта, а по крайней мере в пять раз больше. Где их взять? В нашем батальоне, как вам известно, нет даже минометной роты.
- Трудно в такой обстановке наступать! - не сдавался политрук.
- Да, трудно, но необходимо! - сказал комбат. - Напоминаю, в районе Смоленска отрезано несколько наших дивизий. Им приказано пробиваться из окружения, и они могут оказаться в безвыходном положении, если мы не поможем им. Вы согласны со мной, лейтенант? - повернулся ко мне Грязев.
- Согласен! - решительно подтвердил я и добавил: - Товарища Стольникова можно понять - это его второй бой. Я подобное уже пережил...
Стольников с надрывом возразил:
- Нам, командирам, понять эту необходимость нетрудно, но как объяснить красноармейцу, что он должен идти на фашистские пулеметы...
- Разъясните бойцам сложившуюся обстановку, - ответил комбат. - Они поймут...
Разговор прервался с приходом лейтенанта Самойлова, командира второй роты, и его политрука. За ними подошел незнакомый мне лейтенант. Оказывается, лейтенант - командир первого взвода третьей роты; он единственный из оставшихся в живых командиров этой роты. Я не верил своим ушам: погиб Воронов! Сердце словно камнем придавило. Из командного состава минометной роты остался один я. Невольно мелькнула мысль: "Теперь очередь за мной!"
Обстоятельно расспросив командиров о состоянии рот, Грязев объявил время новой атаки - семь часов утра. Расстановку рот комбат несколько изменил. Вторая рота по-прежнему должна атаковать станцию с юга, а наша и третья роты - со стороны переезда, то есть с востока.
По дороге в свою роту предложил Стольникову заскочить на батальонный медпункт, узнать о судьбе Федора Браженко и Николая Вострикова. Я был потрясен вестью о смерти обоих, шел пошатываясь от горя. Стольников обнял меня:
- Что поделаешь, Александр! Не рви сердце!.. Проклятая война! Проклятые фашисты!
Ночью представители взводов собрались на участке, скрытом от наблюдателей противника высоким густым кустарником. Погибших бережно опустили в могилу. Мне вдруг захотелось закрыть глаза и представить, что все это - кошмарный сон, но голос Стольникова возвращает к действительности.
- Дорогие товарищи! - говорит он. - Сегодня мы провожаем в последний путь наших боевых друзей. Пусть смоленская земля будет им пухом. Все они честно выполнили свой долг перед Родиной. Они пожертвовали жизнями во имя спасения бойцов и командиров, пробивающихся из окружения. Вечная слава павшим героям!
Бросая прощальную горсть земли, я заметил, что Охрименко бережно опустил на грудь Хомы Сусика какой-то предмет. Присмотрелся. Телефонный аппарат! Это было так непохоже на нашего бережливого старшину!
К полуночи так обессилел, что на минутку присел передохнуть и... мгновенно заснул, как говорится, мертвым сном. Очнулся оттого, что меня кто-то с силой тряс за плечо.
- Товарищ комроты! Товарищ комроты! - гудел над ухом Охрименко, щекоча лицо усами. - Вставайте, вставайте скорее! Беда, едят ее мухи!
- Какая беда! - вскрикнул я, хватая старшину за гимнастерку. - Что случилось? Да говори же скорее, Охрименко!
Спросонья так трясу бедного Николая Федоровича, что тот слова не может выговорить, только мычит нечленораздельно. Наконец, придя в себя, отпускаю его.
- Изменника, едят его мухи, поймали! Трошки не успел к фашистам удрать, гадюка! Политрук приказал доложить...
- Где изменник?
- Во втором взводе.
В окопе, приспособленном Валежниковым под наблюдательный пункт, натыкаюсь на Стольникова. Перед ним какая-то скорчившаяся фигура в гимнастерке с оторванным рукавом.
- Что случилось, товарищи?
- А! - махнул рукой Стольников. - Я виноват, что эту сволочь, - кивнул он на перебежчика, - вчера не согласился передать в особый отдел! Пусть Валежников доложит, что произошло. Он видел все от начала до конца.
- Да тут и докладывать нечего, - неохотно начал командир взвода. - В четвертом часу ординарец сильно толкнул меня в бок и закричал: "Товарищ лейтенант! Кто-то с белым флагом идет к немцам!" Выглянул я из окопа и вижу: на левом фланге, размахивая над головой белой тряпкой, какой-то боец идет в сторону противника и кричит: "Нихт шисс! Нихт шисс!", точь-в-точь, как кричали парашютисты, когда сдавались в плен, а наперерез ему во весь дух, как на стометровой дистанции, летит Савинов. К счастью, фашисты проспали. Пока они разобрались, в чем дело, Савинов добежал до изменника и, схватив его за шиворот, поволок назад.
- Ну и напрасно, - заметил я, с трудом сдерживая ярость. - Надо было пристрелить подлеца, как бешеную собаку!
- За что? За то, что я ненавижу войну и не желаю проливать человеческую кровь! Я - пацифист, как мой отец и братья, которые живут в Англии!
Неожиданный выпад изменника буквально ошарашил всех.
- Вот те на, - нарушил молчание Стольников. - Все мы, выходит, убийцы, а он столь "человеколюбив", что даже на фашиста руку поднять не может. Повернувшись ко мне, Стольников заключил: - Этот мерзавец пытается оправдать измену некой "политической" платформой, отправим его в тыл, пусть там разберутся.
Спустя час к нам пришел комбат, увидев меня и Стольникова, он вместо приветствия воскликнул:
- Эх вы, гуманисты! Нашли время заниматься изучением мотивов измены. Трус и изменник всегда остается трусом и изменником. Надо было расстрелять гада на месте, а не задавать работу трибуналу... А сейчас слушайте задачу...
* * *
Плотные дождевые тучи закрыли горизонт, и серое небо низко-низко опустилось к земле. Приближение дождя радовало. Мы невероятно устали от июльского зноя.