Разрушительная, невыносимая, поглощающая.
Кальвер сжал зубы и ускорил шаг. У него за спиной стали раздаваться шепотки. За спиной Пекаря собирался Народ. И Народ роптал. Они прикрывали голову дорогими одеждами, преврающейся в лохмотья прямо у них в руках. Они поднимали лица прямо к небу, не обращая внимания на плавящуюся под жгучими каплями кожу. Они шли по выжженной земле, по опустошенному лесу, по разгромленной суше шаг за шагом приближаясь к своему дому. К своему Дракону.
Кальвер увидел ее первой. Конечно. Само собой. Как же иначе.
Он смотрел на маленькую девушку, зашедшую прямо в одежде в морскую воду. Волны хлестали ее по лицу и накрывали с головой. Ветер хлестал и ронял. А она всё вставала и вставала и вставала и пыталась идти к Дракону, протягивая к нему руки.
Когда Дракон камнем рухнул вниз Мариса завизжала и бросилась в бурлящую воду. И море погребло ее. И Кальвер побежал.
Он выхватил такую маленькую, такую земную, такую сильную-смелую-непобедимую девушку из жадных вод и вынес ее обратно на берег, задыхающуюся и рыдающую.
Мариса прижалась лбом к его плечу и дрожала всем телом. Прожженная рубашка Пекаря впитывала в себе соль моря и соль слёз. Рубашке было всё равно. А Кальвер, бедный, растерянный Кальвер, прижался лицом к мокрой потемневшей макушке и смотрел, как Дракон опустился в воду. Как море сперва поднялось и обрушилось на спину великого ящера. Не осталось домов. Не осталось людей. Только шипение, раскаленный пар и белоснежные кристаллы, образовавшиеся на чешуе бездвижного дракона.
Эти белые крупицы заставили содрогнуться Кальвера от воспоминаний о белой драконице, от смутной догадки о ее судьбе. Мариса медленно подняла лицо и взглянула на него.
Кальвер успел подумать, что море, оказывается, далеко не такое синие в сравнении с ее глазами. Но тут губы Марисы задрожали.
— О… — едва слышно прошептала она и коснулась холодной ладошкой щеки Кальвера. — Мой прекрасный солнечный человек… — она всё гладила и гладила его лицо и пекарь стоял, замерев, не обращая внимание на боль и боясь спугнуть этот момент мимолетной радости в буре отчаяния. — Что же с тобой случилось…
Но боль… Боль всегда сильнее счастья.
Дракон пришёл в движение.
Море последовало за ним. С рокотом бездны. С беспощадностью стихии. Со вседозволенностью, волна обдала их жаркой бурой волной.
На берег ленивой грешной змеей прокрался шипастый хвост Дракона.
Мариса ахнула, высвободилась из тёплых надежных рук Калвера и побежала. Сперва она вспорхнула на хвост, ухватившись за хребтовые выступы, потом с лёгкой грацией, которой у нее никогда не было в воздеху, она подхватила мокрые юбки и побежала вперед и вперед, иногда оскальзываясь, иногда спотыкаясь, но неустанно, непременно вперёд.
— Она же боится высоты… — пробормотал Кальвер и последовал за ней.
Наверное, он бы утонул, если бы Мариса нырнула в пучину за Драконом. Ах да… Наверное, он бы сам стал драконом. Закусил бы свой хвост и замер, в ожидании…
Но сейчас он махнул собравшемуся за спиной Народу и ступил на хвост.
Кальверу было больно смотреть на разрушенный город, на плавающие в воде брёвна, на силуэты тел, на торчащие огромными занозами между пластинами чеши брёвна, но он не останавливался.
Народ.
Для этого был его Народ. Они останавливались и приподнимали крыши, заглядывая то тут, то там, в поисках выживших. Они кричали и звали. И за спиной Кальвера оставалось всё меньше Народа, рассосавшегося на бесконечных просторах Дракона.
А Кальвер шёл с каменным выражением лица.
— Отстроить. Восстановить. Переработать.
Он шёл и делал себе мысленные пометки.
— Разрубить. Выкопать. Засадить.
Его взгляд был прикован к летящей к голове маленькой фигурке.
— Починить. Починить. Починить.
Они выживут. Пока есть тот, кто слышит голос Дракона, пока есть хлеб, пока есть Дракон, они выживут.
Кальвер остановился на самом носу Дракона.
Там, между острыми чешуйчатыми выступами ноздрей на коленях сидела Мариса, положив голову на укутанное в песчаного одеяния тело. Она не плакала. Она не кричала. Не стучала кулаками.