низкие деревья
низкие дома
низких людей под брюхом этого проклятого дракона.
Им не хватало солнца. Ее отец, Верховный Жрец Марк Приветствующий Солнце, а до него жрица и до нее, и до него, на протяжении многих поколений молились об одном — пусть улетит дракон и да увидят они Солнце, да улыбнется им Небо, да омоет их Дождь, упавший с неба, а не с чешуи, да обдаст их Ветром, а не жарким влажным дыханием.
Но брюхо дракона было глухо к их мольбам.
“Наверное, он просто слишком высоко” — вздохнула Мариса, откусывая яблоко. Она скривилась от кислоты, но продолжила упорно жевать жесткую кожуру.
На очередном медленном выдохе из дракона повалил белый пар, и Мариса поняла, что сейчас ящер начнет свое очередное снижение.
— Это хорошо, — вслух произнесла Мариса, ощущая, как волна раскаленного воздуха коснулась ее влажной кожи. — Хо-ро-шо…
Она не любила людей сверху. Этих загорелых до хрустящей корочки, высоких, обветренных людей, что несли им прочные инструменты, выкованные из драконьей чешуи, хлеб и сыр, сделанный из их, земного, молока и зерна, ткани, сделанные из шерсти земных слабеньких овец. Они с громким смехом несли им блага в обмен на блага, и так было всегда.
Но Мариса не любила их.
Не любила их.
Не любила их до скрипа зубов, потому что весь их город жил бедно. Потому что по стенам их каменной крепости ползла плесень без солнечного света. Потому что им даже днем приходилось жечь свечи, чтобы прочитать ритуальную молитву. Потому что в детстве она сломала ногу, просто споткнувшись. Потому что надо было высоко задирать голову, чтобы заглянуть им в лицо.
— У них нет даже питьевой воды, дочь, — раз за разом напоминал ей Верховный Жрец, но Мариса в ответ каждый раз огрызалась
— Зато у них есть Солнце!
Обычно после такого ей приходилось неделю, не поднимая головы, переписывать отсыревшие писания, чтобы она не забывала, что Солнце — это не данность. Солнце — это благодать.
Мариса наблюдала, как дракон вытянул лапы и сел в свое привычное место, расправив недвижимые крылья над кронами деревьев. Она покачала головой и собиралась уйти, когда почувствовала, как Мурчила оттолкнулась от ее плеча и побежала.
Только трехцветный хвост мелькнул в вялой траве.
Мариса охнула, подскочила и побежала следом, забыв про свою нелюбовь, про страхи и ответственность… Даже про корзину, брошенную на берегу озера.
Когда Мариса подбежала к пышущему жаром дракону, она успела увидеть только, как кошка, ловко цепляясь коготками за чешуйки, взбиралсь все выше и выше.
Мариса медленно запрокинула голову. Выше. Еще выше. Совсем высоко.
Она коснулась затылком собственно спины, но так и не увидела, где заканчивается бок дракона. Она видела только крошечную удаляющуюся трехцветную точку.
— Пылающее Солнце… — пробормотала она, подхватила подол юбки, заправила его за пояс, оголяя белоснежные мягкие икры и, сжав зубы, подошла к дракону.
ДОБРЫЙ ДЕНЬ
пророкотало у Марисы в голове.
— Тебя спросить забыли! — огрызнулась девушка и поползла наверх.
Дракон удивленно скосил рыжий глаз к хвосту, туда, где на нем копошилось что-то маленькое.
4. Кеска
И только солнце, яркое солнце, одновременно может быть и благодатью, и погибелью этого странного равновесия на между людьми и великим драконом.
Кеска задумчиво крутил в руках пожелтевшую от времени трубку, сделанную из тонкой кости. Эту трубку когда-то подарила ему почившая жена. Она всегда была рукодельницей и, скучая в доме на голове дракона, воплощала в жизнь свою скуку. Не было дома на спине, где не хранился бы плед, гобелен, узорчатый стол, стеклянный витражик на веревочке над колыбелью, платок на плечи, кружевная скатерть…
Кеска вздохнул, сунул морщинистый мизинец в чашу, поднес испачканный старым пеплом палец к лицу и вдохнул намек на аромат табака. Он не курил с тех пор, как тело его жены по традиции сбросили с дракона, и тот почтил ее своим огненным дыханием.
Прошло долгих пятнадцать лет в одиночестве.