Прямо на дорогу смотрит с высоты, со стены церкви, из ниши беленой, сам князь Александр Невский – он изображен в полный рост цветными красками на железном (а может, медном?) листе. Уж сколько лет на эту икону льют дожди, метет снег, а князю – хоть бы что, все так же ярки его одеяния, все так же сияет его курчавобородый лик! Знали, видать, в старину какой-то секрет, чтобы краски не смывало, – так говорили наши мужики.
И до чего ж непривычно стало, пусто как-то, когда однажды утром увидели прохожие, что нет больше иконы той на привычном месте… Знать, ходил кто-то, ходил мимо церкви, глядел-поглядывал на икону, да и взбрело ему в дурную голову забрать себе нашего князя.
– Ишь ты, ведь исхитрился же как-то залезть на стену, мабуть – по лестнице, да ночью, чтоб никто не видел…
– Увидел бы – убил! Точно бы убил. Ну не твое, не ты вешал, зачем берешь?
Такие разговоры какое-то время ходили между мужиками, да стихли понемногу.
4
Теперь-то кормить поросенка у тети Раи было щем – и вот именно, что щем: столовка щами да хлебными огрызками снабжала щедро и бесперебойно. По вечерам в конце того лета я глядел в окно, как по улочке Ленинской, что упиралась тупичком прямехонько в бабушкин дом, шла… Не-а, не шла, а перла на нас тетя Рая – квадратная, приземистая, с тяжелой головой на толстой короткой шее и распаренным, светящимся от пота лицом, обрамленным жидкими прядями волос. В каждой руке ее было до краев полное колыхающимися объедками ведро.
– Деньги с обчета и хорошие продукты с обвеса – это заведующей, кассирше да поварихам, а уж остатнее – это мое, – говорила бабушке тетя Рая. – Два ведра мне дают, с ихних свиней не убудет, а мому поросенку за глаза хватает, только прокипятить прямо в ведрах.
– А чего его жалеть, газ-то, хоть целый день кипяти, – поджимала губы бабушка. – Хоть так, хоть эдак сорок копеек платишь.
И вот мы идем смотреть поросенка – как нечто в нашем квартале запретное, а значит – таинственное.
Бабушка рада-радешенька своими глазами оценить, какой домик поросенку дядя Витя сколотил, что у подсвинка этого в деревянной разбухшей лохани да закругляется ли кверху хвостик или висит… «Еслиф повиснет хвостик, значит, хворает чем-то по́рось, не инаще», – говорила нам тетя Рая, когда мы с бабушкой, просветленные предвкушением погляда, за который к тому же денег не берут, явились в соседский двор.
Вот и низенький хлевок с небольшим загончиком, огороженным от сада и переднего двора частоколом железных спинок кроватей. Кровати эти остались тете Рае в наследство от прежних жильцов ее первого этажа, или полуподвальчика, Лаптевых. Аж целых четыре кровати. А это восемь спинок решетчатых, да еще своя была кровать на выброс, значит, еще две спинки. В общем, на загончик для поросенка хватило.
В загончике стоит сколоченная дядей Витей из досок лохань, в ней – жиденькая хряпа. Хвостик у поросенка задран колечком кверху, он всхрапывает всем своим длинным, худющим тельцем, чавкает чем-то для него вкусным, опустив мордочку в лохань.
Передний двор у тети Раи, где хлевок поросячий, выметен метлой, посыпан опилками – их дядя Витя из хозчасти «притоскывает», кругом ни травинки, щисто. За домом клокочут куры. Мне становится жалко бабушку, видно, что ее завидки берут.
– Не утощут поросенка-то, Рая, как мотрий твоих? – заботливо спрашивает бабушка, и теперь наступает черед тете Рае расстроиться, посмурнеть лицом.
– Кобеля заведу, еслиф что, – резко бросает тетя Рая. – Витьке щенка хорошего давали, грят – волкодав, а он не взял, хоть бы мне сказал, дундук, посоветовался.
– Да волкодаву этому одного мяса не напасешься! – горячится бабушка испуганно.
«Вот только волкодава нам за забором не хватало, еще дыру прогрызет и нас самих передавит!» – скажет она мне уже дома.
– И я про то, – соглашается тете Рая. – Погодить надо с волкодавом. Щас, постойте-ка маленько…
Тетя Рая уходит в дом, а мы с бабушкой разглядываем поросенка.
– Ну как, Саша, хорош подсвиночек?
– Какой-то он маленький, бабушка, и серый.
– Еще будет большой, знаешь, какой вымахает – о-го-го! – обещает бабушка.
Я задираю голову вверх, надо мной высоко-высоко распростер свои ветви стройный и сильный тополь. За три квартала его видать, красавца этого. Я уже знаю от бабушки, что сразу же после того, как съехали отсюда Лаптевы, тетя Рая принялась изводить тополь керосином – поливала корни. Тень ведь от него летом густая, пух да листва палая. Зачем он нужен?