Кленовку мы покинули после обеда. Высоко в небо поднимались, закручиваясь спиралью, клубы черного, пропахшего скверной и смертью дыма. Подпаленная нечисть чадила, как резиновые покрышки, и горела не хуже свиней. По счастью, ветер не менял направления и уносил густую смрадную волну на восток.
Мы же возвращались домой. Никогда раньше не ездил на лошадях. В прежней жизни. Однако, только оказавшись в седле, отчётливо понял, что делал это не раз. Тело само подсказало, как сидеть, держаться, править. Память Алексея Бестужева выуживала из своих закромов нужные мне файлы информации и своевременно загружала в мой мозг. Именно так я начал воспринимать с недавних пор свой симбиоз с проклятым наследником. Даже более того. Я уже не представлял себя никем иным.
Это я — Алексей Бестужев. Я — проклятый аристократ, изгой дворянского мира Империи. И именно мне разгребать все, что обрушилось на мой род за последнюю сотню лет. И я был полон решимости.
Вернувшись в Родовой замок, я первым делом сменил изгвазданную после ночного сражения одежду и начисто вымылся. Переодевшись в домашнее, я наведался на кухню, где меня уже ждал горячий обед и сердобольные причитания добрейшей тетки Марфы, что, мол, хозяин-то молодой исхудал так за прошедший день, как бы вскорости в голодный обморок ни свалился. Пришлось слопать всю выставленную передо мной снедь и попросить добавки.
Подзаправившись, снова пришёл в отцовский кабинет. Свою бойкую, как неугомонная домовитая белка, и хитрую, как рыжая лисица, сестрёнку нигде не встретил. Или же какими домашними делами занимается, или выдумывает для меня что-то особенное. Я невольно заулыбался. Эх, Алиса, Алиса… Как ни крути, а придётся мне сегодня, вечером, многое ей рассказать. Поменьше чем Игнату, но придётся. Иначе с живого с меня не слезет, покуда буду гостить в имении.
Я не мог объяснить причину, по которой меня так манило в отцовский кабинет. А ведь еще хотелось побывать в мастерской Игната, сходить в оружейную комнату, да подробно исследовать весь старинный замок сверху до низу. Не знаю даже, хватило бы у меня на все оставшегося времени… Но вот отчего-то просторный, такой уютный и родной кабинет погибшего Александра Бестужева притягивал меня больше всего прочего.
Большой массивный письменный стол, канцелярские принадлежности, бумаги, тетради, чертежи. Заставленные книгами шкафы, огромная географическая карта. Пара продавленных, но чертовски удобных кожаных кресла. Заботливо растопленный камин. Большое, забранное толстой кованной решёткой окно. Застилавший дубовый пол вытертый толстый ковёр. На полках множество интересных вещиц.
А еще, по завершении нашего давешнего ночного разговора, перед тем как уйти, Игнат показал мне в отцовском кабинете одну интересную штуку. Которая невероятно меня взбудоражила и мыслями к которой я периодически возвращался. Вот и теперь, оставшись в одиночестве и глубоко вдыхая полной грудью так нравящиеся мне запахи, я не стал откладывать более в долгий ящик и подошёл к одному из книжных шкафов.
На меня смотрели корешки самых разных по толщине, переплету и возрасту книг. Однако же из всех мне была нужна прежде всего одна. Она стояла на предпоследней снизу полке, почти посередине. Толстый черный корешок, поверх которого полустершейся позолотой было выделено красными каллиграфическими буквами «О жизни и смерти: размышления. Р. Д. Шальке». Своеобразно. И запоминающе. Я потянул за корешок. Книга под наклоном отошла на половину и, будто на резинке, со стуком прыгнула обратно. А целая книжная секция на хорошо смазанных петлях беззвучно откинулась направо, открывая передо мной одну из тайн отцовского кабинета.
Мне намертво врезались в память оброненные дядей Игнатом слова, когда он, уже стоя на пороге, вдруг повернул ко мне голову и задумчиво сказал:
— У твоего отца, Алёшка, были свои секреты. Которые он не доверял никому. Даже мне. Подумай об этом хорошенько.
И вот теперь, жадно рассматривая открывшуюся мне за книжным шкафом металлическую дверь, я отчётливо это осознавал.
Дверь была изготовлена из цельного листа стали, о толщине которого можно было лишь догадываться, проклёпанная и висящая на мощных цилиндрических навесах. Своей монолитной несокрушимостью напоминала дверцу банковского сейфа. Дядя Игнат знал об этой дверце. Знал, как ее обнаружить. Но что скрывается за ней, сказать не мог. Был ли это действительно огромный, в человеческий рост, врезанный в стену несгораемый сейф или что иное, он не ведал.
Самым удивительным было то, что железная дверь запиралась совершенно непонятным способом. Сколько не всматривался, я не смог обнаружить ни замочной скважины, ни какого потайного замка. У двери не было даже ручки! Как она открывалась, оставалось полной загадкой. Единственное, что по ее поверхности, на уровне моих глаз, шли совершено непонятные символы, вырезанные прямо в металле. Они походили на идущие в ряд руны, через определённые промежутки перемежающиеся совсем уж чудными знаками. Ни Игнат, который был очень начитан и умен, ни я понятия не имели, что это за клинопись. И вместе с тем я был уверен, что эти символы и есть ключ к открыванию этой двери. Своего рода шифр. Который знал только погибший Александр Бестужев.