Нам повезло. Хотя… это как сказать.
Дверь на веранду действительно была отворена. Веранда, нагретая за день, дышала теплом, запаха плесени я не уловил – пахло пылью и высохшим сеном. Но тут где-то в доме стукнула ставня или неплотно закрытая дверь, и я вздрогнул. Не люблю быть трусом, однако снова возникло давящее чувство, будто кто-то смотрит мне в затылок. Я завертел головой, но ничего подозрительного не увидел. И тогда я догадался посмотреть вниз... Странное дело: перед дверью в саму избу, тоже широко распахнутую, тянулась по дощатому полу белая дорожка.
Я навел в глазах резкость. От одного дверного косяка до другого кто-то щедро насыпал крупнозернистую соль. Я даже присел и, коснувшись крупинок, поднес испачканный палец ко рту, осторожно лизнув. Точно, соль!
Продолжая сидеть на корточках, я устремил взгляд в темноту дома. Соль - отличное средство для дезинфекции и чистки предметов, не имеющее токсического эффекта, да и стоит очень дёшево. С ее помощью борются с насекомыми-вредителями - муравьями и блохами, это мне было известно. Но зачем отпугивать муравьев, если в доме никто не живет?
Я повторно огляделся: веранда казалась нежилой, мебель – стол, стулья, стоявшие в дальнем углу – старыми и заброшенными. А соль была свежей, чистой и сухой, полоска ровная, нетронутая. Может, и нет в этом никакого намека на мистику и нечисть, которой перекрыли выход из дома, но оставаться здесь мне чего-то расхотелось. Как расхотелось и вообще задерживаться в мертвой деревне.
Мы с Жужей вышли обратно на улицу и двинулись к церкви. Я все не оставлял надежду, что дорога, пусть и плохенькая, но должна куда-то вести, кто-то поддерживает ее, приминая колесами колеи, не позволяя им зарастать. Если в этой части деревни никого нет, то, может, имеется вторая часть, жилая, по ту сторону церкви?
Близость ночи и прохлада заставляли нас ускоряться. Мы в момент долетели до церкви, являвшей собой жалкое зрелище из-за отсутствия части стен. Собственно, только одна стена, смотрящая вниз на деревню, и осталась. Потолок худой, внутри грязь и вездесущая крапива. Если и мелькала у меня мысль найти приют в церкви, то при виде тотального разора развеялась.
Зато за церковью, среди редких деревьев мои глаза углядели огонек.
Наконец-то! Жилье! Тепло и люди! Я бегом помчался к спасительному свету…
…и вылетел на кладбище.
Кладбище было старым, неухоженным и, как и все тут, заросшим. Надгробия и кресты терялись в подступающем мраке, поэтому я сразу и не сообразил, где оказался. Но едва сообразил, безотчетная робость овладела мной. По моим представлениям, кладбище, где бы оно ни находилось, всегда живет своей угрюмо-колдовской жизнью. Знаю, встречаются смелые люди, которые любят прогуливаться в его тиши, находя в ней умиротворение. Но я находил на кладбище только скорбь и атавистический ужас, неизменно просыпающийся в моей душе.
А уж когда я услышал поблизости странные звуки, напоминающие то ли рыдания, то ли стоны, то и вовсе окаменел, а волосы на моей голове предсказуемо зашевелились. Я стиснул Жужу так сильно, что она протестующе мявкнула и вонзила мне в руку когти. Но даже боль не помогла - ноги отказывались мне подчиняться, хотя рассудок отчаянно приказывал им бежать.
Я стоял и обречённо ждал, когда дрожащий огонек, танцующий меж могил, приблизится ко мне…
Глава 4
4.
Воду из реки ведром не вычерпаешь, радугу рукой с неба не схватишь.
Я стоял как истукан с острова Пасхи – те тоже, по слухам, умели ходить, да вдруг разучились. Время для меня замерло вместе с дыханием и прочими ощущениями, оставив мне единственную способность: обреченно наблюдать.
Огонек на отдаленной могиле подсвечивал тонкий крест, отчего тот окрашивался розовым. Я подумал, что, должно быть, под ним покоится девушка – сам не знаю, почему. И раз захоронение женское, то и призрак должен выглядеть как женщина – в белом саване, с распущенными волосами и венком из роз. Однако «Белая дама» со свечкой в руке, услужливо подброшенная воображением, плохо вязалась с грубыми рыданиями, эхом звучащими в памяти. Так мог бы рыдать большой мужик, если предположить, что он вообще будет рыдать. Как правило, мы, мужчины, редко выражаем свои эмоции столь явно, предпочитая держать их в себе. Взять хотя бы меня: я бы тоже с превеликим удовольствием дал себе волю и вопил от ужаса, но – сурово молчал, скованный по рукам и ногам предрассудками своего пола. И, разрываемый надвое когнитивным диссонансом, немо следил глазами, как зловещая массивная тень поднимается с земли у креста.