- Получается, праздник из-за него не стали отменять, а так бы траур помешал? – рискнул я еще немного уточнить.
- Кто ж фестиваль отменит? – хмыкнула Соня Карповна. – Скульптура с мечом будет лучшей памятью Вите, упокой Господи его душу. Жаль, деревянная и долго не простоит, лет пять-шесть, потом менять придется.
- Да чегой-то пять-шесть? - возмутилась Маруся. – Все двадцать простоит. Витя ее особым составом накануне покрыл – от осадков.
- А ты ее видела?
- Видела, - заверила Маруся, - хорошая работа. Ипатов сказал, что ее лишь летом выставлять будут, в сезон, а зимой на складе спрячут.
- Меч-то заметен? – полюбопытствовала Соня. – Или снова вариация на тему семейной парочки Петра да Февронии?
- Агриков меч там по центру, огромный, - принялась описывать Маруся. – Петр в доспехах стоит, меч во весь рост перед ним, значит. Он одной рукой держится за рукоять, а другую вытянул в сторону – защищает девушку. Девушка за ним прячется, простоволосая, в рубахе, и на Февронию совсем не похожа. Очень боевая композиция. И табличка есть, где написано, что это памятник мечу, а не святому.
- Вы легенду нашу про меч знаете? – спросила меня Соня Карповна.
Я подтвердил. Однако болтливую женщину, вознамерившуюся объяснить все, что ее не просили, было не остановить.
- Я вот думаю: зачем змеюке-колдуну было облик мужа принимать? Да любая дура в постели двух мужиков различит! Наверняка там все иначе было, просто жена Цезаря, как говорится, должна быть вне подозрений. Змея и волшебный меч выдумали специально, а дело-то банальное: увидел любовника – и зарубил на месте тем, что под руку подвернулось.
- Это ж легенда! – рассмеялась Маруся. – Легенды на реальную жизнь мало похожи.
- Так если меч обычный был, что ж тогда граф Огафьев-Черный из озера поднял? Говорят, он по-настоящему светился. Выходит, брешут?
Последний вопрос задала Ирина и спровоцировала тем самым спор, из которого я узнал много подробностей. Краеведение в Черном Яру было любимой и отчасти больной темой. Я слушал, мотал на ус и зорко следил, чтобы разговоры не вредили главному – готовке.
Агриков меч немало наследил в истории, женщины в пылу перечислили поимённо почти всех его владельцев, начиная с богатыря Агрика, героя древнерусской повести, являющейся переводом византийского эпического сказания, и заканчивая тем самым графом-археологом.
Агрик – искаженное от акрит, так назывались воины, охранявшие границы Византийской империи. Агрик вел героическую жизнь, совершал ратные и охотничьи подвиги, а в конце крестился, уверовав в Христа, и получил новое имя – Девгений. Умирая, Агрик-Девгений передал меч, выкованный богом грома, в храм, дабы «освятить его божественной силой». Там он лежал, пока его не нашли рыцари-храмовники. Через некоторое время артефакт оказался у князя Андрея Боголюбского, который бывал в Европах и водил дружбу с тамплиерами. Боголюбский привез волшебный меч на Русь, а после смерти своей завещал поместить в церковь и замуровать в стене. В этом тайнике по подсказке из сна его позднее обнаружил будущий святой князь Петр. Правда, после гибели последнего владельца, Евпатия Коловрата, меч в церковь не вернули, а совершенно нелогично, по старой славянской традиции положили в дубовую колоду, залили медом, запечатали воском и погрузили в озеро. За века мед засахарился, и артефакт прекрасно сохранился, в чем все и убедились, когда колоду подняла на берег любовница Огафьева-Черного Ирина Стешнева по прозвищу «Озерная дева».
Конечно, все это могли быть разные мечи, да и некоторые исторические факты казались лично мне сомнительными, но Черный Яр нуждался в эмблеме, потому радетелей исторической правды здесь не особо жаловали.
Меж тем за бурными и незлобными дискуссиями время бежало незаметно, а работа спорилась. Вскоре мы прервались на обед, во время которого меня угостили солотчинским взваром-сороковником. Его принесла с собой Маруся специально мне на пробу. «Сороковником» его прозвали потому, что в его состав входило сорок трав, причем, по словам Маруси, собирать их она ходила лично, простоволосая и босиком, в определенное время, как завещала ей бабушка. Для взвара нужна была вода из двенадцати родников, но тут Маруся поленилась и использовала воду из местного, Черноярского.
- Много не пейте, - предупредила она меня, а столпившиеся вокруг нас женщины, нетерпеливо ожидавшие реакции, пока я снимал пробу, согласно закивали. – Этот взвар дюже хмельной, настоялый и бодрит – просто ух!
Пить в течение рабочего дня я не приучен, но пригубить взвар не отказался. На вкус он был интересным, в нем присутствовали одновременно и травяная горечь, и сладость меда. Эта сладость, сопряженная с крепостью, моментально ударила мне в голову. «Семнадцать градусов, не меньше», - подумал я, крякнув от неожиданности, чем рассмешил поварих.