Я провел весь день на кулинарной площадке, помогая там по мере возможностей, хотя еще утром планировал побыстрее завершить дела и заняться личной жизнью. Но я больше не хотел уходить. Даже когда появилась Вера (совсем ненадолго, о чем сразу предупредила), я болтал с ней через прилавок, пока она, чуть печально улыбаясь, не убежала домой, сменить у постели брата. Я воспринял это почти нормально, с долей сожаления, но не как конец света. Мне реально не хотелось сейчас тосковать, поскольку я продолжал ощущать себя нужным.
Уже в шестом часу все приготовленное нами было с аппетитом съедено, в том числе и результаты, полученные в ходе мастер-классов. Торговавшие неподалеку от нас фермеры тоже распродали свой товар и, если судить по их радостным лицам, были довольны выручкой.
Праздник завершался небольшим фейерверком и дискотекой, но мы стали сворачиваться немного раньше. Помощники разбирали тенты и прилавки, громоздили друг на друга складные стулья. Я помог собрать и упаковать мусор, которого было очень много из-за одноразовой посуды и салфеток. Грязные блюда, на которых были разложены угощения, тоже надо было аккуратно уложить в коробки и доставить на турбазу, после чего помыть их.
Я поехал вместе со всеми, чтобы привести кухонную утварь в порядок. Такова уж наша доля! Есть незыблемые правила, которые имеют мало общего с романтическими представлениями о работе кулинара. Все выходные и праздники для нас проходят в запаре, провести на ногах десять часов без перерыва – нормальная практика, а потом приходит время обязательной уборки. Повар может увильнуть от этого, только если он умер. Ни болезнь, ни усталость, ни разбитое сердце не служат оправданием для грязной посуды.
В полдевятого подошел все тот же автобус, куда мы, усталые, но довольные, с шутками и песнями, загрузились и поехали обратно. Проведя на турбазовской кухне еще час, я наконец-то освободился и, выйдя за ворота, внезапно сообразил, что мне не хочется домой.
Я встал посередине пустынного шоссе и задрал голову к стремительно темнеющему небу, где проступили первые созвездия. Шум из поселка сюда не долетал, и потому казалось, что я сейчас один на целом свете. Голова сделалась пустой, а душа легкой.
Я вытащил из чехла фотоаппарат, желая просмотреть сделанные на празднике фотографии. Я снимал много и не только еду, еще фотографировал гостей, толпу, Веру – собственно, именно ее портреты я и хотел сейчас увидеть. Но тут сзади послышался осторожный скрип петель и шуршание шагов по гравийной посыпке.
- Все, Саша, теперь ты свой человек, - возвестила подошедшая Маруся. – Наши бабоньки тебя обсудили, оценили и приняли без дальнейших вопросов.
- Вот спасибо, - улыбнулся я, - всегда об этом мечтал.
Я предложил Марусе проводить ее.
- Мой муж очень ревнивый, - завела она старую песню.
- Разве сложно объяснить, что романтические взаимоотношения для поваров это очень редкая тема? Если хочешь, я сам объясню, что после ударной работы на ногах, шума и неразберихи сложно думать о чем-то еще, кроме мягкой подушки.
- Ха! - скептически фыркнула Маруся и достала телефон, чтобы сообщить супругу, что освободилась.
- Так и будешь торчать в воротах, пока он подойдет? – спросил я, когда она окончила разговор. – Давай пойдем ему навстречу.
Маруся больше отказываться не стала, и мы двинулись по шоссе, ведя разговор на профессиональные темы.
За поворотом на Черный Яр мы услышали шумную музыку, но не звуки дискотеки, а чью-то обособленную рэп-вечеринку. Какофония приближалась, а вместе с ней и два нетрезвых здоровяка, в одном из которых я при свете фонаря опознал Лешу Кукина. Они слушали музыку, льющуюся из телефона в руках у Лешки, и общались между собой, перекрикивая и без того громкий рэп. Вся речь их состояла из ненормативной лексики.
- Кукины, - шепнула Маруся, - до чего же неприятные люди!