- Второй, рядом с Лешкой, это его брат?
- Он самый, вор проклятый! Магазин в Солотче обнес. Минувшей зимой освободился и осел в родных стенах.
- О-па, какие люди! – вскричал Лешка Кукин, увидав меня. – Борзый ты, поваришка, уже и вторую бабу оприходовал?
Он прибавил еще кое-что нецензурно, и я попросил его не выражаться при женщине. Хулиганов это только распалило.
- Похоже, на ловца и зверь бежит, - осклабился его брательник. – Баклан нарывается, и его стоит проучить!
- Я только за! - Леша выключил музыку и, убрав телефон, принялся показательно засучивать рукава.
Его брат вытащил из кармана складной нож, с щелчком выбрасывая лезвие.
- Ой, батюшки, убивают! – заголосила Маруся, не дожидаясь нападения.
Все это было неприятно и закончилось бы очень плохо, если бы не ее муж. 3слышав вопли, он прибавил ходу и выскочил на нас аккурат, когда деревенские бандиты взяли меня в клещи. Налетев на уголовника, как метеор, Иван (так звали Марусиного супруга) вышиб нож, повалил парня на дорогу и принялся молотить кулаками. Драться Манин супружник и правда был горазд. Лешка полез было на подмогу брательнику, но потом все-таки решил, что я, как мишень, интересней. Мы сцепились и покатились по дороге, собирая на одежду всю пыль и награждая друг друга тумаками.
Маруся продолжала громко вопить и не напрасно. Со стороны рынка прибежало еще человек пять крепких фермеров, до того грузивших сборные прилавки на «Газели». Причем их возглавлял удачно оказавшийся поблизости Снегов. Кукин-младший бросил меня и попытался удрать, но его догнали и подтащили к участковому.
Всех драчунов, включая помятого меня, Снегов повел в отделение, не реагируя на причитания Маруси, что муж не виноват, а просто защищал ее. По пути к нам присоединились другие жители и отдыхающие. Численность их, несмотря на поздний час, лишь прибавлялась с каждым пройденным метром. Конечно, какой праздник да без драки? Мы подарили недостающий элемент, и теперь уже было можно говорить с чистой совестью, что «День Агрикова меча» удался на славу.
В общем, праздник для меня завершился далеко за полночь, когда я, подписав необходимые бумаги, вышел из отделения вместе с отпущенным Иваном, Марусиным мужем, и самой Марусей, виснувшей на благоверном в порыве восхищения. Кукины остались куковать в обезьяннике.
С супругами я распрощался сразу же: им было направо, мне налево. Дискотека закончилась, но в центре еще кучковались небольшие компании. Вели они себя прилично. Кто-то узнал меня и громко поблагодарил за вкусное угощение. А кто-то, среагировав на мой расхристанный вид, подбодрил, заявив, что Кукиных давно пора проучить и я герой.
Свернув на свою улицу, на которой почему-то плохо горели фонари – через один, я увидел бегущую мне навстречу кошку. Кошка была рыжая, знакомая и принялась мяукать задолго до того, как я, обмерев, притормозил и нагнулся с автоматическим кис-кис.
- Жужа! Что ты делаешь здесь, разбойница? – я подхватил ее на руки. – Удрала на гулянку или тебя Гоша за ограду выкинул?
Кошка волновалась. Она не сидела спокойно, не давала себя гладить и продолжала тревожно мяукать, норовя взобраться на плечи. Я позволил ей это и взглянул на Гошин дом, темной массой возвышавшийся впереди. Запоздало сообразил, что не видел Гошу с Аленой на празднике. Ладно – писатель мог заработаться, проигнорировать, чай, не в первый раз, но сестра обязательно должна была навестить меня на кулинарной площадке. Ну, мне так казалось…
Я вытащил из кармана телефон, чудом не пострадавший в драке. Ни одного пропущенного звонка. Алена не звонила. В доме не светилось ни одно окно. Не горели фонарики у ворот, а калитка была приоткрыта – через нее Жужа и выбралась, отправившись на мои поиски.
Сидя у меня на закорках, Жужа прекратила мяукать. Я осторожно пошел вперед. Хромой и побитый, я перестал мысленно себя жалеть и думал уже только о том, что пока мы тут отмечали, с моей семьей что-то случилось. Что-то нехорошее…
Глава 16
16.
Когда любуешься заходящим солнцем в клубах туч после июньской грозы, можно при особом везении увидеть красную радугу. Обычно она висит очень низко и кажется близкой, будто до нее реально дотянуться. Все иные цвета рассеяны молекулами воздуха и частицами пыли под умирающими лучами солнца, остается только красный цвет - цвет минувшей бури, облитой кровью.
Гоша всегда запирал на ночь калитку и ворчал, если кто-то возвращался затемно и его двор слишком долго оставался доступен любому желающему. Сейчас часы показывали без пяти час, и держать калитку распахнутой Гоше не было резонов. Логичнее было бы заставить меня жать на звонок и мариновать под дверью до посинения, чтоб впредь возвращался пораньше.