— Папа, и ты этому веришь? — пожала плечами Кася. — Ведь это выдумки в утешение, и все от одиночества.
— Когда доживешь до моих лет, убедишься — вокруг нас много необъяснимых дел. И не отмахнешься от них… Ведь если бы ты не верила в королевство Тютюрлистан и соседнюю Блаблацию, ты бы никогда меня не нашла. А теперь ты уж точно убедилась.
— Пришлось. Завтра рождество, пойми, мама беспокоится. Она все понимает. И что надо сосредоточиться, и про одиночество, даже последнее бегство в Блаблацию. Но для кого же прекрасный маковый пирог? Карп плавает в ванне… Елка благоухает лесом, и пол просто-таки зеркальный. Кто сядет за стол? С кем будем ломать гостию? Пора кончать дела, папа, и возвращаться.
Мы пили чай с малиновым соком, ели глазированное ореховое пирожное. Рука сама тянулась за пирожным — никакие доводы рассудка насчет обжорства не помогали. Я подкормил лебедей, тепло разморило птиц, и они улеглись в тени стола. Мумик обходил их издалека, не скрывая отвращения.
— Оставьте их у меня, — предложила старушка. — Постелю им соломы в пустой комнате, поставлю миску с едой, прекрасно перезимуют. С собакой у меня никаких хлопот, ей хватает вкусных запахов, когда готовлю себе. Не так ли, сокровище мое?
И даже Касе показалось, что передник старой пани натянулся под тяжестью невидимых лап и раздалось нежное поскуливание, а может, это ветер плакал в трубе, кидаясь пригоршнями снега.
— Спасибо! Я беспокоился, не знал, что с ними делать. — Я поцеловал руку с кольцом, бледно-голубая бирюза цветом напоминала поблекшие глаза. — Как только пруд в парке наполнится водой, им надо вернуться в свой домик.
— И королева вернется на трон, — шептала она с нежностью, — вернется покой и лад. Люди убедятся: нечего ждать чуда, надо довериться своим рукам и голове и работать, работать. И люди оценят знания ученых и простой труд… Нам еще будет хорошо.
Каська достала из ручки совка свернутые страницы — они даже не очень запачкались сажей, — разгладила их на столе. Старушка сразу поняла, в чем дело, улыбнулась лукаво:
— Когда на рассвете вас увели, я испугалась, а вдруг отыскали Книгу… Но Книга по-прежнему лежала под соломой в собачьей будке. Прошу простить стариковское любопытство, я принесла ее домой и прочитала. У меня слезы стояли в глазах, да благословит вас бог… Как только исполнится вами предсказанное, я смогу спокойно умереть… А этот домик в Блабоне всегда будет вас ждать, здесь, в тишине, творите, пишите сколько душе угодно.
— Без вас в этом доме было бы пусто и грустно. Спасибо за доброе сердце. За понимание моей работы, столь непохожей на другую, ведь мое занятие не просто писание, это неустанная охота: подсмотреть каплю дождя на ветке; уловить, как вздрагивает собачье ухо, прогоняя муху; поймать улыбку на личике ребенка, во сне увидевшего старую, давно потерянную любимую игрушку… И лишь малая часть из этого может пригодиться.
— Мы будем здесь всегда-всегда, — упорствовала старушка дружелюбно. — Раз уж моя собачка приходит, от меня и вовсе не избавитесь — кладбище близко. Вы не испугаетесь моего посещения?
Я вместо ответа погладил ее по руке, по сухоньким работящим пальцам с массивным перстнем.
Каська то и дело зевала. Мумик положил морду мне на колено и вопросительно смотрел: где нам лечь спать? Неприязненно шаркнул задними лапами в сторону спящих лебедей. Не дождавшись от меня ответа, свалился у кухонной печи и захрапел, как мужик после пахоты.
Я склонился над Книгой, принесенной старушкой, и, вклеив последние недостающие страницы, скрепил их шнуром и обильно накапал сургуча, похожего на загустевшую кровь. Пока не остыл, я оттиснул в нем перстень нашей хозяйки.
Не хватало только доброго окончания истории, великих перемен от переворота до переворота. Отречение короля, внезапное смущение умов, гонка к трону… Сейчас я ждал рассказов товарищей или даже нового, последнего перелома. Полагался на пору года, возможно, мороз охладит разгоряченные головы погонщиков истории. Близится минута, когда Эпикур с башни ратуши возвестит победу справедливых.