Кот быстро окажется на крыше близлежащего дома, и бульдоги внизу могут бесчинствовать себе сколько угодно.
Мы остановились на углу площади Будьтездорового Чихания. Высокая виселица на фоне желтых каменных домов о двух окнах пугала ломаной тенью. Устроители позаботились о том, чтобы смерть можно было увидеть отовсюду. Петля качалась, подобно маятнику, зеваки алчно поглядывали на нее: „Раздобыть бы обрывок веревки… Ясное дело, когда повешенного снимут!“
Ждать пришлось недолго. Толпа заволновалась, зашумела, раздались крики: „Едут!“ Цокот копыт по мостовой и стук колес до меня пока не доносились. Началась давка — толпа напирала к виселице.
— Эй, вешалы, не болтайтесь! За работу принимайтесь! — скандировали на площади.
— Темницы маловато! Повесить Мышебрата!
Везли Мышебрата. Кот гордо поднял голову, зеленые глаза, ясные, не затуманенные слезой по пропащей жизни, быстро пробежали по толпе, по множеству зрителей в открытых окнах домов, и кот устремил взгляд в бескрайние небесные просторы, звеневшие щебетом улетающих ласточек. Возможно, в толпе он высматривал нас, чтобы кивнуть на прощание и заверить: не выдал никого. Любовь, настоящая любовь, требует жертв. Он погибнет, но поднимутся мстители и продолжат дело обновления.
Рядом с возницей сидели бульдоги в обшитых позументом мундирах, алебарды высекали искры из солнечных лучей, искры по очереди вспыхивали в стеклах домов, мимо которых следовала повозка.
„Бедный мужественный Мышебрат! — От жалости у меня сжалось сердце. — Ты не догадываешься, сколь близка подмога, а я ни словом не могу подбодрить тебя! Тележка твоя катится, и ты один, как это всегда бывает, — один должен идти навстречу смерти“.
За связанным Мышебратом стоял толстый палач в красном капюшоне. Мы подняли руки, повозка остановилась.
Влезали по очереди, я опасался, как бы шпики не обратили внимание на Эпикура — он взбирался с помощью крыльев, — однако ему удалось благополучно вскочить на повозку. В сбившихся капюшонах, притиснутые вплотную друг к другу, мы выглядели, словно горстка поникших маков.
— Приветствую вас, братья! Исполним справедливый приговор! — заговорил толстяк; голос показался удивительно знакомым, я даже вздрогнул.
Мы кивнули, молча признавая его старшинство. Значит, вот кто заменит СУДЬБУ, начнет считалку и назначит палача. А едет с приговоренным, дабы проследить за точным исполнением экзекуции. Я подтолкнул локтем сержанта и подал ему моток шнура. К счастью, тот понял на лету. А толстяк одобрительно кивнул, хотят, мол, поживиться на предрассудках, продать зевакам подложную петлю.
Въехали в толпу на площади. Покачивались головы, блестели на солнце лысины, мелькали ленты на чепцах у толстых мещанок. Лица перекошены гримасой ненависти — пустили слух, пойман, дескать, заговорщик из далекого государства, прилетел поджечь Блабону, к тому же шпион — пытался подкупить караул у городских ворот, ночью хотел открыть врагам. Находились и такие, что клялись: у кота обнаружен яд, собирался насыпать в печные трубы; когда в домах все уснут мертвым сном, он без помех выпотрошит все сундуки и шкафы. И чем нелепее, глупее были слухи, тем внимательнее слушали, толпа разгоралась яростью, ревела — точь-в-точь жаждущее крови чудовище требовало все новых и новых жертв.
— Выбрать ката!
— На крюк Мышебрата!
— Зажился долго, повесить, и только!
Рокот бился в стены, казалось, дома и небо дрожат. Нет, через эту враждебную толпу и мышь не проскользнет, не то что кот! Пока доберется по парапетам до крыши, сто рук стянут его за хвост вниз, потащат к виселице и отдадут в руки палача.
Ледяным дыханием меня окатил ужас. Виолинка, притулившаяся ко мне сбоку, шепнула:
— Устроить панику…
Легко сказать, но как отвлечь внимание тысяч глаз от приговоренного? Я пришел в полное отчаяние. Последние минуты. Ну что ж, придется начать борьбу, погибай, но выручай товарища.
Алебардщики первые соскочили с повозки. Стуча по брусчатке окованными железом древками, они норовили попасть по ногам. Зеваки орали от боли и шарахались назад. Вокруг эшафота быстро раздался широкий круг. Настала наша очередь. Мы влезли на эшафот, окружили приговоренного. Низко опущенная петля касалась котовой головы, и он с отвращением прижимал уши.
Толстяк, незнакомец, укрывшийся под капюшоном, поднял обе руки в красных перчатках, и толпа замолкла. Воцарилась такая тишина, что у меня зазвенело в ушах. Еще раз решалась судьба Мышебрата — приговор подтверждает толпа на площади.