Протоколистка лиса изящно склонила мордашку набок, выжидая, когда я сдамся, — ни звука не хотела упустить, зафиксировать все доказательства. Вдруг ее линялый хвост, украшенный выгоревшим бантом, предостерегающе поднялся, качнулся в одну сторону, в другую, словно за спиной Директора она подавала мне знак: нет! Не отдавай Книгу! В ней — твоя сила. Будь верен…
А чему быть верным? Проигранному делу королевства? Стать пожизненным стражем украденной Короны — никому не нужная, она будет висеть в домике садовника, в кухне между кастрюлей и решетом? А мои наспех набросанные записи событий на периодически подшиваемых страницах — сохранятся ли они, уцелеют ли? Помогут ли хоть кому-нибудь из поколения Узелков? Когда я сам уже замолкну навсегда, засвидетельствуют ли, поручатся запыхавшимися словами: да, именно так все и было? Меня одолели сомнения. Я видел Книгу под соломой, заваленную снегом, тлеющую в собачьей будке, охраняемую давно похороненной собакой, которую добрая старушка с пустым ошейником на поводке выводит на воображаемую прогулку. Возможно, она засеменит к кладбищенским воротам, посидит между черными туями и семейными надгробиями — здесь ей так покойно. С облегчением подумает о долгом отдыхе, о сне без пробуждения, а дрема в осеннем солнышке покажется ей предвестием этого сна.
— Нет у меня Книги, — вернулся я из далекого путешествия.
— Ну так подержим пана летописца в подземельице до тех пор, пока память не вернется. А не соизволите ли объяснить, что искали в моем кабинете?
Козлик много подслушал, еще больше донес, поэтому я не выдал тайны, ляпнув:
— Корону.
— Корона, этот важный залог, покоится в казне Банка Совета банщиков, прежнего банка королевства Блаблации. Ее надежно стерегут кровожадные блохи, бестии из цирка Финтино. Даже сам председатель банка, спускаясь в казну, берет с собой не только ключи, но и хлыст укротителя и даже пистоль. Жаль, вы не вломились туда. Остались бы от вас продырявленная кожа и дочиста обглоданные косточки. Составили бы протокольчик и отделались бы от вас раз и навсегда.
Мне вспомнился цыган Волдырь — смуглое лицо, грозный взгляд из-под насупленных бровей, спутанная черная борода — и эти его хищные блохи, тяжко прыгающие под ударами хлыста, усмирить их удавалось лишь выстрелами и долгим постом в ящике со стеклянной крышкой. Мне уже слышалось жадное чавканье, это Волдырь награждал их каплей крови за службу: делал себе надкол булавкой; вслед за тем раздавалось довольное чмоканье и сытое урчание.
Почему Директор заговорил о подземельях банка, уж не собирается ли нас туда пригласить? Новая ловушка? Благо к множеству обвинительных пунктов добавится еще один: „Разоблачение летописца-самозванца, оказавшегося международным медвежатником, глубоко ценимым в этой сфере профессионалом…“ Разумеется, на нас свалил бы ограбление казны, подмену почтенных золотых талеров кожаными кружочками…
— Председатель Волдырь еще не успел вас надуть? — любезно осведомился я. — Хоть он и носит фрак, в котором выступал на арене, у него душа бродяги, мошенника и обыкновенного прохвоста.
— Он клялся светлой памятью матери, славной гадалки, предсказавшей ему этот пост, еще когда был ребенком.
— Клятвопреступление, даже перед судом, его специальность… Его не раз нанимали лжесвидетельствовать.
— Пока что банк работает исправно, граждане с полным доверием приносят свое золото, а взамен получают кожаные кружки с тисненой печатью. За один талер — три фиги… Кроме того, выдаются долговые расписки, — терпеливо объяснял Директор. — Проценты растут, сам председатель ежегодно нули приписывает. Чем больше нулей, тем больше сумма, и он нулей не жалеет… А давай мы твою тяжелую, неудобную Книгу обменяем на удобненькую долговую расписку с круглым депозитом и четырьмя нулями? Ба, с пятью нулями, кругленькими, как изумленный глаз, — вот-де сколько набежало… Будешь каждый вечер расписочку сию после молитвы перечитывать, в радости, что богат и ничто тебе не угрожает, ибо денежки на совесть стерегут в банковском сейфе… И приумножаются они под мудрой опекой и чуткой охраной.
— Я не верю в магию денег. Мне много не надо. Впрочем, и продается далеко не все.
— Ошибаешься! Все! Люди — с их честью, — верность Родине, даже любовь, все, все…
— Разве что пса так можно купить. Только он, хоть и купленный за деньги, умеет любить и быть верным.
— Если никто не сманит кусочком колбасы, — фальшиво хихикнул Директор. — Ну так что же? Махнемся?
Он костяшками пальцев постукивал по столу. И вдруг пискливый голосок произнес: