— К оружию! Сейчас погоним их! Бульдоги, вперед!
Отряды перебрасывались на все более опасные участки, но овладеть ситуацией не удалось, команды становились все путанее, отголоски борьбы затихали. Солдаты исчезали в темноте, как сквозь землю проваливались. Верно, по одному ускользали в парк, на заднице съезжали с крутого склона и, побросав оружие, скрывались по домам. А дома быстро стягивали с себя кожаные кирасы и ныряли под перину, будто спали сном невинности и знать ничего не знают. Может статься, бормотали то же, что шептал около меня Директор:
— Ведь я всегда защищал народ, какой же я угнетатель? Если время от времени и приходилось наподдать, то исключительно для поддержания порядка.
Он припал ухом к двери, ловил звуки в коридоре, после снова бежал к окошку и с вытянутой шеей, казалось, принюхивался, откуда грозит опасность.
— Только бы выдержать первую ярость… Пусть выкричатся, умаются, попотеют хорошенько, устанут от напрасной беготни… А после народ размякнет, поддастся уговорам. Легко прощают, лишь бы им сейчас не попасть под руку, сейчас бьют вслепую…
Сражение бурлило уже в самом здании. Прогремел близкий выстрел, взломанные ворота упали на мостовую, толпа катилась с победным ревом. Слышались удары палок, плачевные мольбы о пощаде, покрякивали дерущиеся врукопашную, где-то заскулил бульдог, получивший пинка. Близкий шум борьбы и нас испугал: вдруг вломятся и, пока разберутся, кто да за что, крепко вздуют.
— Надо встать в дверях и приветствовать их как избавителей, — шептал Директор. — Или сразу нырнуть под нары… Ввалятся, увидят: пусто — и помчатся дальше, а мы выползем и смешаемся с толпой, проскользнем в парк…
— Я не буду прятаться! Я узник, встречаю свою свободу!
— А вдруг подумают, что мы от них прячемся? Сановник и летописец, выманивший их из домов, пихнувший под пули! А ведь каждый мог спокойно переждать дома самое худшее и пристать к победителям, когда выяснится, кто одержал верх!
Мы куда как отчетливо слышали, что делалось наверху. С радостными воплями били стекла, выбрасывали в окна столы, рвали бумаги — бумажная метель бушевала перед нашим окошечком, толстым покровом устилала мостовую.
— Благо копии наиболее важных актов я предусмотрительно спрятал, — топтался Директор. — Все можно восстановить, ничего не пропадет… Схватим, посадим, будут платить за нанесенный ущерб!
Он потирал руки, словно уже определил наказания, словно перед ним снова замаячил шанс взлета.
— Призывают к переменам, а разбивают все, что придется восстанавливать… Откуда у них эта ярость уничтожения?
— Они просто боятся того, что знают о себе. А скорее всего, боятся картотек, может, в них записано такое, что им грозит приговором? Ну и пусть рвут бумаги, ломают мебель, выбивают окна… Завтра будут доносить один на другого, а мы все аккуратненько запротоколируем… За удовольствие от битья стекол заплатят вдвойне! В зубах принесут эти денежки!
— Тогда чего ж вы дрожите и прислушиваетесь? Идет новая сила, а с ней новая власть. Вы их знаете? Каковы их цели? Кто будет представлять народ, а кто на деле в руководстве окажется? Толпа — это стихия, нелегко такие силы удержать мельничной заслонкой, вынудить работать — вращать жернова. Ваши шансы растут. Всякое правительство нуждается в полиции, чувствует себя спокойней за ее кордоном…
— Нуждаться-то нуждается, а не любит. Все заслуги назавтра же забываются, — вздохнул горько Директор. — Властителям тоже следует прививать страх и недоверие. Дабы нуждались в нас даже в самые спокойные времена.
Мы замолчали. По коридору с нестройным пением и победными криками шли завоеватели замка, громко переговаривались, ломились в запертые двери.
Я ударил кулаками в дверь.
— Откройте! Здесь узники!
— Освободите нас! — вторил Директор дрожащим голосом.
Движение за дверью утихло. Прислушивались, неуверенные, ломать ли замок или поспешить вниз, в камеру допросов, где расставлены замысловатые орудия пыток: люди весьма интересуются страданиями других, на свежую кровь слетаются, как мухи.
— Кто в камере? — нетерпеливо спросили в коридоре.
— Мы! — согласно ответили два наших голоса.
Кто-то ударил топором, но толстые дубовые доски, затверделые, как камень, не поддавались. Поработал еще с минуту, и охота прошла, тем более из подземелья донеслись испуганные, гневные крики.
— Не поддается, холера, — сопел разочарованно. — Погодите малость… Стража сбежала, а Директор и его холуи лежат, связанные, в канцелярии на полу, будет суд. Вас теперь никто не обидит. Потерпите. Придет и ваше время. Не посетуйте!