И вот сейчас, осваиваясь с новым жильем, Пашка вдруг подумал: вполне возможно, вторую смену отец «вкалывал», гоняясь за холодильниками. Оч-чень поэтично!
Подогрели чай. В Григории Константиновиче внезапно проснулся великий педагог. Человека воспитывать никогда не поздно, и для этого годится любая минута.
— Особый сегодня вечер, — сказал Григорий Константинович, — не знаю, Пашка, как ты, а я, например, прямо-таки осязаю какую-то, как бы тебе сказать, черту. Делит она, нет, она разламывает жизнь на две половины. Значит, до т о г о и после т о г о… Ну ты меня понимаешь.
Пашка улыбнулся.
— О чем речь, отец. Зря суетишься. Прошлого не вспоминай, не надо, к старому возврата больше нет.
— Гм, гм, — остался весьма довольным Григорий Константинович. — Тоже скажешь. Жаль, ты в армии не служил. Там, знаешь, всех нас много, ну ты понимаешь, что такое армия. В мирное время самое главное — это кормежка, если говорить по-простому, между нами. Еду в котлах готовят, и все мы как бы вмазаны в эти котлы. У каждого подразделения свой котел. Вот и вмазаны в него. Пусть там подгорает, недосолено, горчит, что угодно… но это свой котел. Самый вкусный. А у других — нет. Как попробуешь из чужого котла — не то, и все тут. И это потому, Пашка, что котел не свой. Помню, я еще тогда понял, что значит быть вмазанным в свой котел. Относись хорошо к коллективу, и коллектив отнесется к тебе как к сыну. Вдруг меня не станет, мало ли, жизнь кружит, как метелица, у тебя останутся настоящие товарищи, а с ними не пропадешь.
— Еще бы, — согласился Пашка и неожиданно спросил: — А ты знаешь, кто в первую очередь умирал в фашистских концлагерях? Ну? Кто?
Григорий Константинович растерялся, не думалось ему раньше на эту тему. Но Пашка спросил так напористо, что с ответом медлить вроде бы неудобно. Чего доброго, усомнится еще в знаниях отца, а это никуда не годится. И он ответил твердо и решительно, как поставил гербовую печать:
— Плохие люди, даже нет, ленивые безвольные люди. Тот, кто опускает руки и не борется за свою жизнь до последнего. Сколько примеров…
— Все правильно, отец, — перебил его Пашка. — В концлагере в первую очередь погибали одиночки. А выжил тот, кто был в какой-нибудь группе. Или, как ты говоришь, в коллективе. Кто-нибудь что-нибудь обязательно достанет, принесет и не даст умереть с голода.
— И откуда ты, Пашка, все знаешь? — Григорий Константинович был подавлен логикой сына, уверенностью в рассуждениях.
— Политзанятия, отец, дважды в неделю.
— Вот о чем не подумал.
— Нет опыта, отец.
— Ладно болтать. Тьфу, тьфу, тьфу! Чтобы и не было такого опыта. Та-ак… Ну что будем делать? Телевизор посмотрим или магнитофон послушаем? Между прочим, строго секретно, у меня даже «Мурка» есть. Куда денешься, песня моего детства.
И снова едва заметная усмешка скользнула по Пашкиным губам, и, чтобы скрыть ее, он зевнул, потянулся.
— Отец, делай чего хочешь, а я схожу погляжу мамашу.
Григорий Константинович еле удержался, чтобы не рассказать сыну некоторые подробности теперешней Ксюшиной жизни. У него будет возможность самому убедиться. А уж какие сделает выводы — тут как бог положит, специально не повлияешь.
— Сходи, — сказал Григорий Константинович. — Кстати, погоди, я тебе дам ключи от квартиры. А вон твое место, — указал он на кресло-кровать. — Так что не привыкать. Потом придумаем что-нибудь капитальное.
— Спасибо, — сказал Пашка таким тоном, словно был уверен, что когда-нибудь возникнет необходимость в этом кресле. Он прошелся по комнате, на что-то решаясь.
— У тебя трояка не будет? Заработаю — отдам.
— Всего, Пашка, не отдашь, — усмехнулся Григорий Константинович. — Трояк не проблема. Вот тебе десятка на карманные расходы. Выкрои матери на какой-нибудь букетик. — Григорий Константинович вспомнил и добавил: — Ничего так дешево не достается и так дорого не ценится, как вежливость.
— Хо! — сказал Пашка уже в дверях и подмигнул отцу.
Ловко это получилось у него и нагловато. Григорий Константинович лишь развел руками — ну как будто бы вместе сидели.
Пашка ушел, и вскоре Григорий Константинович лег спать. Усталость валила с ног, и он думал, что тут же «вырубится». Но получилось как раз наоборот — едва натянул на себя одеяло, сонливости как не бывало. Ясность и четкость образовались в голове, словно там вспыхнула люстра на сто лампочек.