Все он увидел единым взглядом, каждая мелочь тут же запечатлелась в сознании, словно на фотопленке. Больше всего его поразили пестрые вязаные чулочки на ногах дочери. Что-то тревожное было в этой пестроте.
— Папа, здравствуй, — сказал Витя. — А нам подарили таксенка.
Танечка молча положила сверток, и Андрей Иванович увидел продолговатую коричневую голову щенка.
— Он еще маленький и все время скулит, — сказала Танечка.
Разувались в коридоре. Витя, кряхтя, расшнуровывал спортивные ботинки. Он как будто бы еще сильнее поправился с тех пор, пока не видел его Андрей Иванович. Надо… — и животик, как начальник в миниатюре. Марина бросила на журнальный столик диковинный платок, густо прошитый серебряной нитью.
В комнате было зябко, так и шла холодная струя в приоткрытую форточку. Щенок, которого положили на диван, поднял голову и тихонечко заскулил.
— Как поживаем, детки?
— Хорошо, — сказал Витя.
Он уселся за свой стол, придвинул лист бумаги и снял колпачок фломастера.
— Хорошо, — эхом повторила Танечка и склонилась над щенком.
Марина фыркнула и ушла на кухню.
— Я нарисую для бабушки корабль.
— Ага, — кивнула Танечка. — Я передам.
— И подводную лодку.
— А у нас живет снегирь, — сказала Танечка, и Андрей Иванович понял: это относилось к нему.
— А учишься как, маленькая?
— Хорошо. — Она продолжала освобождать щенка от каких-то тряпок. — А Витя плохо, — добавила она, — у него есть двойки и даже кол.
— Это правда, Витя?
— Вроде есть, училка влепила. Но она у нас того… Все равно ее скоро выгонят.
— Как ты говоришь об учительнице, дубина? — возникла на пороге Марина. — Чтобы слышала в последний раз. Ты лучше покажи отцу дневник, порадуй, если ему, конечно, это интересно.
— Почему же нет. Очень интересно.
— А я тоже привезла дневник и тетрадки.
— Вот как? С кого же начнем?
— С меня, с меня, — закричала Танечка, — сейчас только таксенка раздену.
— Хороший таксенок, — сказал Витя. — Умный. Но один жить еще не привык, всю ночь скулил. А знаешь, какой породистый: у него родители настоящие охотничьи таксы. В любую нору запросто залезают.
— А вот и не в любую, — сказала Танечка. — К суслику не залезают.
Витя взглянул на сестру взглядом взрослого, хмыкнул, но промолчал и уткнулся в свой лист.
Танечка наконец-то распеленала щенка; длинный, на коротких лапах, с большой, наверняка сообразительной головой, он сразу же отправился в свой угол, где лежала подстилка, а Танечка стала аккуратно складывать его одежду. А это, как увидел Андрей Иванович, была самая настоящая одежда: некое подобие кофты, что-то еще, напоминающее поддевку, и, наконец, попона с темно-вишневым подбоем.
— Одежды, как у царевича, — сказал Андрей Иванович. — Надо же, сколько всего.
— Много, — согласилась Танечка. — И все импортное.
— Французское, — обронил Витя, не отрываясь от рисования.
— А вот и нет, из Англии. Дядя Армен говорил же.
— Ты что, лейблы не видишь? Дядя Армен может уже и не разбираться, его сейчас в Европу не пускают.
— А вот и нет, бабуля говорила: пускают.
Дядя Армен был личностью во всех отношениях необыкновенной. Над любой толпой его седеющая, модно подстриженная голова возвышалась, подобно маяку. И в житейском водоеме он скользил изящно и легко, и никаких бурунов за спиной, царь-рыба, да и только. Вот что значит сменить много профессий, а начинал дядя Армен с перепродажи джинсов, но сейчас уже никто не помнит об этих детских шалостях. Сейчас он директор едва ли не самого крупного в городе Дворца культуры.
А женат дядя Армен был на сестре Марины. А Марина была в сто раз привлекательней своей сестры. И дядя Армен устроил так, чтобы сестры жили в одном дворе.
Таксенок обошел свое место, но так и не прилег, по всему чувствовалось: тяжело у него на душе.
— Опять скулит, — сказала Танечка.
— А ты как думала, — откликнулся Витя. — Круглый сирота, ни мамы у него, ни папы.
И дети вдруг, не сговариваясь, взглянули на Андрея Ивановича, как бы убеждаясь в его присутствии.
— Жалеть собачку надо, — пробормотал он.