— Вот забирай его и жалей, — появилась Марина. — Почему бы тебе не взять сиротку?
И по тому, как неожиданно появлялась Марина, Андрей Иванович понял — совсем не кухонными делами занята она, а стоит за дверью и все происходящее в комнате держит под контролем.
— Кстати, я вам что-то принес, — Андрей Иванович достал из дипломата пакет с кедровыми шишками, их он привез из недавней командировки в Сибирь.
— Как здорово, — обрадовались дети, — самые, самые настоящие.
— Пять — маленькой, — сказал Андрей Иванович, — а пять — маленькому.
Танечка стала с недоверчивостью рассматривать шишку:
— Это правда, орешки в ней самые настоящие?
— Отколупни один и посмотри, если не веришь, — это Витя.
Танечка тут же стала складывать шишки в свою сумочку.
— Витя, я тебе оставлю четыре, а себе возьму шесть. Одну я положу в кормушку снегирю.
— И заведется у тебя белочка, — сказала Марина.
Она села в сторонке, мерзла, наверное, обхватила плечи руками. Серым и припухшим показалось ее лицо Андрею Ивановичу. Еще лет пять назад, в период их развода, даже после болезни она выглядела куда лучше. По низу, по травянистому вьетнамскому паласу, шел сквознячок — ощутимо прихватывало ноги.
— Можешь еще одну шишку забрать, — благодушно взмахнул фломастером Витя. — Мне вон отец, может, еще принесет, а ты где их там возьмешь, в деревне.
— Не деревня, а город. Автобусы ходят, какая же это деревня? Тоже, Витя, скажешь.
— Все равно бери.
— Бабуля говорит: летом снегирь улетит.
— А у нас таксенок останется.
Танечка поджала губы, что-то прикидывая; ясный и высокий лоб ее покрылся смешными морщинками, руки лежали на коленях по-старушечьи безвольно — такое вот серьезное раздумье одолело ее.
— Витя, подари нам таксенка, я буду ему мамой.
Витя вдруг разволновался, живо повернулся на стуле к сестренке.
— Да? А вот и нет. Вы и так живете, как буржуи.
— А вы тоже, а у вас цветной телевизор.
— А он, если хочешь, давно перегорел.
— Дети, ну хватит вам, неужели поговорить больше не о чем, видитесь-то раз в год. И отец вот пришел. Танечка, покажи отцу новый танец.
— Да ну-у…
— Станцуй, маленькая, очень интересно, — попросил Андрей Иванович.
Танечка покраснела, опустила взгляд, было видно, как хочется ей станцевать и как стесняется она.
— Пам, пам, пам, — захлопала Марина в ладоши.
— Ладно, давай, — сказал Витя.
Танечка вышла на середину комнаты и, сама себе подпевая, стала покачивать плечами и медленно приседать. Потом отставляла то одну ногу, то другую, движения ее становились все быстрей… Трогательно было смотреть на танцующую малышку в полупустой холодной комнате, да так, что спазм перехватил горло. Андрей Иванович всматривался в ее лицо, искал свои черты, которые он хорошо знал по детским фотографиям. И каждая найденная черточка — прямая линия рта, такие же маленькие уши, волнистые густые волосы — отзывалась в сердце болевым импульсом. Совсем некстати, но только сейчас он вдруг понял: оказывается, всегда раздражала его голая противоположная стена — там должны быть стеллажи с книгами. Интересно, Витя действительно читает или только говорит, что читает. Надо бы позаботиться о книгах.
Танечка закончила танец, резко вскинула ручонки, разжала кулачки и воскликнула: «Хэлло, олл райт!» Все даже вздрогнули, а Марина вскочила, обняла дочку, прижала к себе и запричитала:
— Какая молодец! Ай да дядя Армен, смотри, как быстро научил, всего за один час.
Танечка освободилась от ее рук, и Вите:
— У дедули есть ружье. Когда таксенок вырастет, дедуля возьмет его на охоту.
— Ха-ха, когда я вырасту, у меня тоже будет ружье. Шишки отдал? Отдал. А таксенка не получишь и не думай. Он у нас импортный.
— Да господи… Дети, отец пришел. Неужели отцу нечего рассказать? Может, ты действительно заберешь эту паршивую собачонку? — обратилась она к Андрею Ивановичу. — За этот день она мне всю душу вымотала. А чего, возьми, возьми, тебе тоже надо о ком-то заботиться. Красивая будет старость.
— У тебя тоже не тусклая…
— Витя, Витя, смотри, что таксенок делает…
— А ты как думала, это делают все, даже львы.
— Ну что ж, пожалуй, пора, — сказал Андрей Иванович и встал.
— Посиди еще немного, — попросила Марина.
— Надо. И добираться долго, и на работу рано.
Когда он целовал детей, они сильно смущались и цепенели, как перед уколом.
На улице светло было только под фонарями. Андрей Иванович с трудом различал бетонные плиты. Поднимался холодный ветер, но березняк не шумел, словно на него набросили сеть или же связали кроны общей веревкой. Бездарный, промозглый декабрь. Но послезавтра день начнет прибавляться. Скорей бы, что ли…