— Все правильно, русский характер. Ему на шею сядут, обидят вовсю, а он, вместо того чтобы тут же дать отпор, пыхтит от обиды и придумывает разные оправдания обидчику.
— Наверное. Еще Гоголь писал…
— Я, Витек, не знаю, что писал Гоголь. Я, Витек, иду от той жизни, которой живу. Я, Витек, тебе не в укор… Хотя, может быть, и в укор. Но знаешь, что я скажу тебе, Витек…
Шел второй час ночи; к этому времени человеческие нервы, испытав все перегрузки минувшего дня, переходят на второе дыхание, раскрепощаются, становятся совершенно незащищенными. В такие минуты хочешь ли, не хочешь ли, но выкладываешь сокровенное, о чем уже наутро можно пожалеть. Наверное, это хорошо, потому что человек не механизм.
— Я тебе не судья, Витек… У меня у самого… Вот без семьи остался. Не дано, хоть тресни! Хоть прыгай за борт… Закрываешься иногда в каюте, и такая тоска наваливается… Просто жуть какая-то… Да за что же, господи, ты наказал неполноценностью. Хотя не нытик, ты сам знаешь. Но наваливается.
— Ты придумай какое-нибудь хобби, может, отвлечет.
— Витек, — сказал Георгий после некоторого молчания, тоном почти что умоляющим. — Бросай свою шебурдень… Все хорошо до двадцати пяти лет. Я так понимаю. А дальше надо о землю твердо опираться. По-мужски стоять, понимаешь? Хочешь, возьму тебя матросом к себе? Ты только пойми меня правильно. Подстрахую на первых порах. А? Я очень серьезно. У тебя будет дело в руках. Ты еще молодой, акклиматизируешься в наших краях.
Виктор взглянул на исписанный лист; зыбкая отрешенная улыбка прошла по его губам. Перед ним, перед его взором, проникающим сквозь стены, расстилалась бесконечная степь, некое уходящее за горизонт поле, разумно засеянное и цветами, согревающими душу, и злаками, дающими продолжение жизни живущему. Имя этому загадочному пространству — поэзия. Виктор шел к горизонту, он старался, он не утирал пот с лица, по ночам над ним вились черные птицы, они кричали, заставляли идти быстрей, кто-то подталкивал в спину. Но было все как во сне, как в пантомиме — он шел и в то же время стоял на месте. Но велико было желание идти. Это желание ни с чем нельзя сравнить. Ни с чем не сравнимо. Ни с чем!
— Жор, если я уйду к тебе — буду всю жизнь считать себя предателем.
Георгий промолчал. Понял он чего или нет?
— Раз пошел, — сказал Виктор, — надо идти до конца. Ну пока в стенку не упрешься.
— Стенка может быть в конце пути. А вдруг, Витек, упрешься, а уже будет поздно. Вылезут к тому времени волосы, выпадут зубы. Захочешь чего-то предпринять, а что предпримешь?
— Согласен, а что прикажешь?
— Тебе самому решать.
Георгий взглянул на спящую Люду; газета на ее лице мерно колебалась дыханием.
— Спит, — успокоил Виктор. — Еще нет такой пушки, чтобы разбудить ее.
— В детстве, Витек, я грудью шел…
— Все прекрасно помню, память не иссякает.
— Ты всегда был одно, а мы всегда были другие… Мы, другие, всегда были реалистическим народом… И вот мы не виделись с тобой много лет… Витек, ты понимаешь меня?
— Жора, я прошу — дай дойти до конца…
— Но ты же в конце по миру пойдешь. Подумай, Витек, мне нужны спасатели, которые все берут на себя.
— Ладно… Вернемся к нашим баранам. Стихи ничего, да?
— Ничего. Ты и мне отпечатай экземплярчик.
Утром Виктор сделал несколько копий. Он надел костюм, который брат выменял у него на рубашку, и пошел в магазин. Не сразу, правда, но все-таки разыскал он там знакомого рабочего с высоким белым лбом. Тот был при тележке, часто и глубоко вздыхал.
— Дикси, как говорили древние греки, — начал Виктор. — Я сказал, я высказался. Послушай-ка, — и достал листок.
Рабочий снова вздохнул, по лицу его было видно, что он желает как можно скорее избавиться от этого недуга. Остановка с Виктором ему была явно ни к чему. Но гомо сапиенс знал латынь и проклятая интеллигентность заставляла делать то, чего бы не хотелось.
— Валяй, — сказал он. — Только не долго, ладно?
Виктор прочитал, и рабочий проникся, даже дышать стал ровней.
— Давно не подкладывали такой бомбы, — сказал он задумчиво. — Нейтронная: Зинки — нет, а ассортимент остается. И директора нет, — пошел он дальше. — Их нет, а в то же время все есть. Никогда бы не подумал, что ты Шарль Азнавур. Ты мне можешь дать переписать?
— Го-осподи, — растаял Шарль Азнавур. — Да бери их вообще. Мы же сохраняем копии.
— Гран мерси. — И рабочий покатил тележку дальше.
Признание! А что тут еще скажешь? Спасательной службе, пожалуй, придется погодить.